А кроме того

А кроме того

Умер актер Кикин. В день его смерти, в конце февраля, отступили морозы. В город пришла весна. Вместе с ней выглянули из литературных загашников воспоминания о сладком палестинском вине, о еврейской кухмистерской на углу Невского и Фонтанки, выглянули и встали единственной опорой перед вдовой актера Кикина, в молодости мечтавшей о путешествии по Сибири и дальше: до Сахалина дойти и непременно вернуться. Ощутить себя свободной, безуспешной и безосновательной. Молодой, значит. 

Алина Ивановна Кикина не любила сентиментальных, а также просто грустных людей. Девизом ее жизни выступал критицизм: пределы человеческого сознания она, педагог с тридцатилетним стажем, уважала и пестовала, не зарекаясь от сумы. Но всем нужна опора. Алине Ивановне опора, да хоть какая-нибудь, просто необходима. Дорогу ее короткому будущему – от весны к весне – преградила смерть мужа. Овдоветь в шестьдесят – не шутка.

Почти год актер Кикин, жизнерадостный спутник Бахуса, вечный ученик и отчаянный в раблезианстве ментор, внезапно сраженный тяжелейшим воспалением легких, пролежал в постели без какой-либо надежды на выздоровление, измученный нехваткой воздуха и существованием без цели.  

Collapse )

Театр продолжается

Второй вечер в  театре, я соскучилась по театру. В среду — спектакль «Вчера наступило внезапно». Сегодня получила приглашение от знакомых, снова — театр.  На выходных — тоже театр. 

 Дрыхня, отступая, одолевает. Театр, ненавязчивый и смелый, продолжается. Радуйся, искушенный реальностью зритель: тебя смешит  буква «хэ» в ожившем букваре  Кристофера Робина. В безалаберности детской снуют библейские сюжеты.  Внесоветские, советские — любые...

В зрительном зале рассадка — человек/пустое место/человек. Маски, запах коньяка, непривычный: необходимость в театре...  

Мы еще отдохнем под алмазным небом. Пристроимся как-нибудь у камелька: в камине гаснет огонек... Сегодня — толкаем молчание от себя, действуем и сопереживаем.

Работа как традиция, как идея, создающая своих предшественников, управляет нами. В театре видишь себя, здесь и сейчас себя осознаешь. Тайной слезой приветствуя возвращение неугомонной дружеской жизни, ты снова готов к своей роли...


Котомкин, роза, осень

Разбирала фотографии.  Если верить снимкам: осень 2020 года — это мой балкон, пейзаж за ним — дворовый. Символ осени — желтая роза, последняя в прошедшем сентябре, самая стойкая из шести моих роз, радовавших меня этим летом. Лиловый кот (Том Котомкин-Таврический), мой рабочий стол и то, что за ним: книги, картины/картинки, внегеографическое будто спокойствие. Книжные полки, картотеки — выборки судьбы, не слишком, надо сказать, честной. Так, так, так... поглядим, посмотрим. 

Если бы я была в Париже...

 Тот, кто иногда верифицирует здесь, а не в Париже, может понять не только чужой опыт, но и чужие утверждения о фактуальности, может запросто порассуждать о забавных наблюдениях всякой летающей над Парижем фанеры,  утешившись вполне обывательски тем, что наука — это один из многих способов рассмотрения вещей. 

Разложив по полочкам эмпиристов и семантиков, с трудом переведенный на русский язык Алберто Коффа сказал: наука — это тотальность методов рационального преследования знания. Не существует стандартов сверх и помимо науки: убеждения сравнимы лишь с убеждениями. Мир, слава Богу, все еще сам по себе.  «Утонченная метафизика» бытовала в прошедшей осени... свободно бытовала. 

Без инкорпорации  в научность -- в тотальность гармонизированных утверждений, я как бы заново удивлялась произвольности внешнего мира, «его величайшей иронии». Его, как ни крути, чудесной безответственности. 

Collapse )

Наша лебдя

Наша лебдя

В литературоведении есть такое понятие – «нулевой адресат». Например, пишет поэт стихотворение, обращаясь не к прошлым любовям и настоящим друзьям, а к несуществующему кому-то. Предмета стихов не существует, однако они все же к кому-то обращены. 

Лирическое наследие Афанасия Фета сопротивляется генетическому подходу к исследуемым поэтическим образцам. Тяготея к грамматической андрогинности, Фет строго разграничивал биографический и поэтический текст… Я тебя не встревожу ничуть, я тебе ничего не скажу… Не решусь ни за что намекнуть…  

Поэт не решался, а мы к нему – так и летим.

В нынешнем нашем мире, существующем без грез и даже будто без больных бессонных ночей, без плачущих миражей – отголосков сознания, слабоватых с точки зрения условной монументальности нашего государственного мира, такой поэт – на вес золота для интровертов, не желающих штурмовать тот высокий бережок, на котором спасаются от наступающего поколения те, кто сначала вскарабкался, а затем ужаснулся тому, что угрожает всякому тексту жизни… 

Collapse )

Лешка-чудотворец

Лешка-чудотворец 

В окне напротив мигали желтые звезды новогодней гирлянды. Костя думал, что он сломался: замолчал для своих, для чужих, для всех. Своих, так получилось, больше в Костиной жизни не было. Кто умер, а кто, спасаясь от придурковатой жизни, переродился. Превратился…

Превращение – сложный трюк. Себя издержать по полной – не всякому под силу. Но бывает, что перерождение, нечаянно, само собой, да случается. Бывает, что через метафору кафкианскую веселая судьба настигает, играючи, одинокого человека. Он превращается, перерождаясь.  

Переродился, например, Лешка Каретников. Костя знал, почему и когда это перерождение случилось. Перерождение Каретникова случилось в командировке. Поехал он на конференцию в Питер. Ехал ночным поездом, в плацкартном вагоне. Душно было. 

Две дамы, представительницы киноиндустрии, обсуждали своих знакомых по-домашнему, не имея в голосе энергии зла. Одна дама, видимо, уже старушка, просила, вглядываясь в мелькающие за окном вагона деревья: «Ну, дай Бог, дай же Бог ей здоровья, я так и сказала ему, так ему и сказала». Вторая, еще не старушка, мечтала: «Приедем, мать, шампанского выпьем».

Collapse )

Свобода. Настроение a la russe

Сколько раз я слышала о том, что надо и чего не надо. От начальников, от приятелей, стареющих вместе со мной, от знакомых, ищущих чего-то в настоящем нашем времени: славы желающих — поверх голов, скорого и незаслуженного признания — за счет других. 

Слаб человек... хлебом не обойдешься. Суетливо стремясь к той самой недоступной горе,  в себя он верит так  неубедительно,  так несерьезно чужие судьбы превозмогает. 

Под этим катком, однако, уже никого. Нагой, трепещущий ольшанник.

 И текут наши несовершенные монологи... в стилистике последнего доноса. В лес кладбищенский направляются.  

Слабый — диалога не ищет, тишины великой не знает. Стояла смерть среди погоста, смотря в лицо мое умершее. Чтоб вырыть яму мне по росту.

Советчик непрошенный — держится за свое, дичает, опадая под чужой волей.  С ним птички разве небесные. И Бог, которому никто не советчик.  

Разместился, значит, Бог в пустыне негласной... без утепления затылочного.  Мерзнет. Он-то знает, что они пытаются...

Шапка заячья — всегда на Сеньке.

В будущем советчику потеряться — как  два пальца замарать...  легко. Ищи его потом, в корявом иносказании: il y avait des russes à notre mariage.

Правило в коммуникации, видимо, одно: нет спрашивающего — держи язык за зубами.  Говори, конечно, рассказывай. Будь, само собой, для других. C ними будь,  вне конкуренции и за чудотворство.

Если не хочешь  всю жизнь маяться дураком (роль эта, чего уж, приятнее амплуа палача),  будь мудрым полудурком.

Collapse )

По Большой Никитской

После работы — в театр «Около». На спектакль «Бег».  Им заменили «Старшего сына». Любя прозу и драматургию Вампилова,  ничего не имею против «Бега».  

Спектакль «Бег» посмотреть стоит: сны — между драматургом и пьесой, между автором и текстом/воспоминанием (например, о Серафиме).  Между «Записками покойника»  и французским «падам». Далеким, деликатным...

Серафима на качелях, хрупкое детство в контексте бесконечного вокзала... 

После спектакля прошлась по Большой Никитской, вспомнив, как удивлялся мой сын, разглядывая экспозицию Зоологического музея: бабочек и жучков на прозрачной подставке. Детство рядом, но уже ускользает. 

Смотришь в слова. В будущее метишь.

Collapse )