Чужой

Чужой

Осенью в лесу тихо. За тишиной – столько расстояний. У всякого расстояния свой мотив.  У всякого мотива своя глубина. Глубина, спрятавшись в лесу, дает себя ощутить: она живет, откликаясь, в холодной ласке засыпающей природы. 

Чудеса мелькают в красочном разночтении. В осеннем лесу, задымившись, пригрелись невидимые двое. Эти двое, прошлое с настоящим, шелестят о светлой жизни усталых людей. Любопытное будущее тоже к ним притянулось. Славно они, эти трое, сосуществуют. 

Аргентинское танго, астры, воздушные пути – всё и сразу – не в мороке календаря, а в изящной новизне поздней ягоды, в стойкой бруснике, которая и от морозов не вызябает, и в руках Дарьи Николаевны Силантьевой превращается в морс, а то и в начинку для пирога. 

Дарья Николаевна говорит про себя: «Бог по-своему меня обозначил. Не постигаю умом, руками живу». 

Племянник Дарьи Николаевны, сирота Пашка тридцати двух лет, называет свою тетку теткой, а когда шибанет ему в голову настойка крепкая на брусничном жмыху, он вяло почешет кадык и скажет: 

– Женщина без мечты, это, увы… никак.

Скажет, и пойдет во двор. Во дворе кот безымянный, от голода идущий на сиротский призыв, насторожится. Муся-муся-муся…

Зверь малый, хоть и голоден, но Пашка ему – не муся безымянный. Живя от доброты животной, кот с детства выучил азбуку опасности: свой к своему не по нужде, а по родству тянется. Сирота Пашка – чужой зверю малому: не имеет он к кошачьей судьбе никакой врожденной симпатии. 

Collapse )

"Романтизм перед лицом критики" и т. д.

Сейчас в работе над вторым томом булгаковской библиографии — несколько десятков монографий и сборников, выпущенных в 1960 — 1970-е годы.  Тех, в которых имя Булгакова редко, но упоминается: например, в потоке рассуждений о «субъективном реализме». Конечно, был и «объективный реализм», но это — у Чехова, у Булгакова исключительно субъективный. 

В одной из монографий встретилась мне глава «Романтизм перед лицом критики». Представив это гладкое лицо, чуть не заплакала.  Так ведь не разжалобишь...

Небо над Москвой — по Рокотову — с сединой.  На выставке «Федор Рокотов. Собрание Исторического музея» побывала еще две недели назад. Очень понравилась мне выставка. Сходила бы еще раз, да вот некогда. 

Снова — долги по статьям, надо срочно долги эти отдавать. Две статьи — в соавторстве, весьма ответственные. Но темы интересные, с привлечением архивных источников.  Да, по Витгенштейну, знак не определяет логическую форму, если не учитывать его логико-семантическое окружение. Если знак не используется, он не имеет значения.  Никакого не имеет: прежнего не имеет и нового не обретает, переосмысленного  в ретроспективе.   

Что хрупко, то бьется

Что хрупко, то бьется

На Вальке, получается, свет клином сошелся. Плюнула старушка-колдунья, для уточнения ворожбы, Вальке на плечо.

Валька, чертыхнувшись, сказал:

– Ах ты, верблюжья мамаша…

Пусть, подумал, плюется. Ей одна магическая морковка в замену далась. От бойкой и томной части, скажем так, осталась одна трухлявая колдовская логика. 

Конечно, колдунья – добрая бабка. И выпить любит. Как только Валька под колпаком у нее появился, так она сразу шасть глазами по Валькиному пакету. И говорит:

– Жениха пакетик, на судьбу билетик… 

Валька, уважая бабкину старость, признался:

– Сухое красное. Невесте несу. 

Смирившись с винным чужим притяжением, бабка-колдунья отдалилась и сникла, затаив на Вальку слабую свою старческую обиду. 

Потому, значит, и гадала на вечный союз, на женитьбу, как-то вяло. Зевая, трясла сухим корешком над Валькиной ладонью, без радости колдовала…

Валька ей:

– Бабушка, а поживее нельзя? Я по утрам – только жду. Нет у меня аппетита. Сколько мне еще в таком настроении продолжаться? Вы скажите… когда эта женщина станет только для меня. 

– Надо тебе ее? – спросила Вальку колдунья.

– Как тут… – признался Валька.

– Хе-хе, – сказала в ответ старушка. – Хе-хе.

Валька чует – не отпускает его тревога жениховская. Он и говорит:

– Из вашего «хе-хе» каши не сваришь. Вы уже, милая бабка, иструсите из вашего волшебного корешка какие-нибудь чудесные надежды. 

Колдунья посмотрела на него морковными своими глазами и, зажав в кулачке сухой корешок, сказала:

Collapse )

Дитя горы -- странное дитя

Из путешествий я привожу подарки. Самые лучшие — куплены внезапно: идешь, разглядывая однообразных берегинь, домовых, птиц, котиков — задастых, с голубкою в глиняных, как бы уютных лапах, еще черных котиков, похожих на скрипичный ключ. И вдруг, оп... перед тобой нечто. 

Ты видишь грустное существо, нелепое, невозможное, никому не нужное... 

Никто не покупал это странное дитя, названное его создательницей «Дитя горы».  Это дитя, с кустиком на макушке, ушастое и как бы бесполое, напоминает Карлсона... Второй кустик веником к боку прижался... четырехпалое оно, небрежное дитя горы, как древний тритон.

Карлсон — вечная северная мечта, как Остап Бендер, разобранная на цитаты. 

Я увожу «Дитя горы», укутав его в две футболки, из Светлогорска в Москву. 

Янтарные браслеты будут шептать о моей расточительности.  Балтийские чашки талантливой художницы Лилии Богатко, давясь от жадности, я все же раздарю: близким, знакомым и коллегам, у которых есть дачи...  там эти чуткие образы будут жить, не пререкаясь с возможным морем... Одну только себе оставлю, да и ту потом, подвластная порыву, отдам в хорошие руки. 

Мой дом, надо признать, мне не поддается,  сворачивается и ветшает. Сжившись с ним, не отрицаю: есть иные дома, светлые, как времена года... с природой согласованные, там только и возможны тихие переклички собеседников на пиру, тех самых, в сумраке нечаянно вспомнивших о демонах пыли.  

Море... море... цветок, упавший на дно, летящий кот и статичная чайка...

Collapse )