m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Categories:

Державин

                                                                                                                                                            Моему отцу

Утку хозяйка замариновала в медовом августе, обложив уткины бока, натертые розмарином, яблоками и курагой. Всю ночь утка стояла на подоконнике, становясь мягче, впитывая яблочный дух и медовую сладость. Во всем деревянном доме сегодня торжественно пахнет жареной уткой, даже на веранде. Хозяева ждут гостей. Лето кончилось, идет осень: моросит холодный дождь, за окном хлопает, оторвавшись от типличных дуг, мокрый полиэтилен.

– Беккер точно не приедет, – говорит хозяйка, наливая в хрустальный графин густую от холода водку.
– Беккер как раз приедет, а вот Ламанчиковы могут не приехать: их Сева Толстой отговорит, у него же выставка. Ты послушай, как тебе это: политическое бессознательное – идеальный объект для анализа писательской политики. Вот что занимает российского критика, не дает ему спать. – Размышляя, хозяин держал в руках толстый литературный журнал, раскрытый на сто шестьдесят девятой странице.
Хозяйка, добрейшая Маруся Бархатова, поставила графин на середину круглого стола. Складка на лбу и покрасневшие руки Маруси – следы бессонной ночи. (Вчера вечером на кухне сломалась мойка, хозяйка деревянного дома провозилась с ней почти до утра.) Хозяин подошел к столу. Не выпуская журнала из рук, заметил:
– Качается стол. Надо бы подложить под правую ножку.
– Сейчас, сейчас, Аркаша, сейчас подложим бумажку под ножку,– откликнулась Маруся.
–Я принесу газету, – сказал Аркаша Бархатов.
Не выходя из своей обычной – не слишком глубокой – задумчивости, он скрылся за белой дверью своего кабинета. В кабинете Аркаша смотрел на стопки журналов, газет и книг. Они везде – на полу, на диване, на столе и на шкафу. Хозяин дома придвинул табуретку к шкафу; взобравшись на нее, он стал выше сантиметров на сорок.
Маруся услышала, как за дверью Аркашиного кабинета хрустнуло и подломилось, за хрустом последовали еще звуки – глухой и снова глухой. Аркаша, наверное, упал. И сверху, со шкафа, тоже что-то упало. Скорее всего, коробка, набитая пожелтевшими журналами и черновиками статей Бархатова, посвященных русской литературе девятнадцатого века.
– Ёкалэмэнэ, – тихо произнесла Маруся. – Аркаша, ты жив?
В ответ – тишина. Хозяйка дома осторожно открыла дверь кабинета. Бархатов сидел на диване, глядя на собственные рукописи, неловким образом слетевшие к его ногам с высокого шкафа. При виде жены Аркашин правый глаз начал дергаться:
– Все нормальные люди уже в город переехали, а мы здесь обретаемся. Дачники мы. Говорил же, еще на прошлой неделе, давай уедем. Нет, ей надо смотреть на флоксы, не насмотрелась. Смеешься? Смейся, смейся. Настырная ты баба.
Аркаша, выговорившись, потянулся к рукописям, поднял с пола пожелтевшие листы со следами дырокола на полях. Маруся сказала:
– Давай помогу.
– Не надо, иди. Я сам.
***

В деревянном доме ждут гостей. Бархатов стучит зажигалкой по столу и говорит сам с собой:
– В пространство литературы вплывает политическая энергия, оживляя ее большой энергией подлинной страсти. Простой энергией. Даже примитивной. Но что такое «темпераментный текст»? Я не понимаю такой оценки. Без ремесла озарение бессильно.
Бархатов замолкает. Дом, едва слышно, говорит «з–зы». Дрожанием стекла (в створках буфета) дом приветствует движение товарных вагонов, несущихся мимо подмосковной станции «Ильинская». Тревожное «у–у–у–у» проходящего поезда исчезает в дробном отклике буфетных створок.
Маруся Бархатова достала из шкатулки янтарные серьги и браслет. Затейливый пейзаж из древесной трухи сложился в смоле навечно – ветер, сосны, изгиб волны. Янтарь напоминает ей о нечаянной, случившейся десять лет назад, командировке в Кенигсберг. Было, было. Тогда Марусе Бархатовой так хотелось домой. Она сказала случайному тому, который никуда ее не звал: «Хорошо, что мы с вами больше не увидимся». От воспоминаний хозяйка деревянного дома молодеет. Надевая на узкое запястье янтарный браслет, Маруся запела:
– Здесь все, что я осиротелый, моим зову; что мне от счастья уцелело; все, чем живу.
– Мария, – услышала хозяйка голос мужа, – встречай, у нас первые гости.
Войдя в комнату, добрейшая Маруся увидела, что у накрытого стола стоят двое: ее муж и незнакомый ей человек в тяжелом пиджаке. На голове человека – детская вязаная шапка-ушанка, в руках – большая и грязная сумка. Незнакомец, лицо у него слишком бледное, поклонился хозяйке дома. Бархатов, улыбаясь, сообщил жене:
– Принимай, замена Ламанчиковым прибыла. Сами они, как я и говорил, предпочли не связываться с нашей уткой: в городе кипит светская жизнь, она поглощает – ау! – самых преданных друзей. Но, помня о твоих, Маруся, предзастольных хлопотах, они прислали вместо себя этого человека. Символ непрерывающейся дружбы. Наш внезапный гость, между прочим, не с пустыми руками приехал. Он привез подарок, настольную лампу. Кроме того, он – поэт.
Маруся удивленно посмотрела на мужа.
– Здравствуйте, – сказала она незнакомцу.
Тот, снова поклонившись, забормотал – куда-то вбок:
– Я от Ламанчиковых привет привез.
И открыл сумку. В сумке, на самом ее верху, лежала черная настольная лампа сталинских времен – с изогнутой, как серп на советском гербе, металлической шеей. Незнакомец достал лампу из сумки и протянул хозяйке:
– Работает.
– Ты посмотри, Мария, какая вещь – «Пять вечеров»! – воскликнул хозяин деревянного дома.
–А больше ничего нет, – произнес гость, глядя в сумку.
– Спасибо. Разве мы думали о подарке? Да еще о таком. Конечно, нам с Аркадием... Ивановичем всегда приятно видеть искреннюю заботу друзей. Как, позвольте спросить, ваше имя? – спросила гостя Маруся.
Незнакомец (Марусе показалось, что он стал еще бледнее) представился:
– Державин. Поэт. Гаврила Романович.
Сказал и улыбнулся детской, почти беззубой, улыбкой.
– Ну вот, Аркадий, к нам наконец-то Державин приехал. К моему мужу, знаете, так и липнут литературные параллели. Можно сказать, что вся его жизнь подчинена исключительно им. Возможно, он, отчасти, ими управляет.
Бархатов, взяв из рук жены черную лампу, попросил:
– Перестань, прошу тебя. Покажи гостю, где туалетная комната. И – сядем за стол, так как Беккер, похоже, приедет ближе к ночи. Не один, конечно. Прихватит с собой какую-нибудь доверчивую деву.
Маруся засмеялась:
– В прошлый раз Мишке не повезло, его июльская дева оказалась слишком доверчивой. Помнишь, она говорила: «У вас в духовом шкафу яблоки вздыхают»…
– Ему было предостережение небес – никогда не надо торопиться. Особенно, в делах амурных. Правильно, Гаврила Романович? – спросил Державина Бархатов.
Гость заморгал и взялся за сумку.
– Я вас чем-то смутил, друг мой? Простите, не знал, что вы такой застенчивый. Давайте – руки мыть и за стол. Водка, поди, нагрелась.  Мария, проводи гостя в туалетную.
– Пойдемте, Державин, – сказала Маруся Бархатова.
Бархатов не удержался и процитировал им вслед:
– Восток и запад расстилают
Ему свой пурпур по путям...
***
– Что-то он долго не выходит, весь, что ли, моется, – заметила хозяйка деревянного дома. – Аркадий, ты не хочешь Ламанчиковым позвонить?
Бархатов курил. На вопрос жены он ответил коротко:
– Ни за что.
На лбу Маруси снова появилась заметная складка:
– Для кого я все это готовила?
– Для себя, – отозвался муж и потушил сигарету.
– Конечно. Для себя и для Гаврилы Романовича. Лампа, правда, красивая. Согласись. Строгая такая.
Бархатов посмотрел на жену с нежностью:
– Сколько раз я тебе говорил, не хочешь быть униженной – не унижайся. Все просто, Ламанчиковых перехватил Сева Толстой. Они пошли на Севину выставку. Для Севы – это событие, понимаешь? Он четыре года не выставлялся. При этом, будучи людьми небанальными, Ламанчиковы прислали вместо себя своего знакомца – нищего поэта. Несчастного человека. И подарок. Тебе же нравится лампа?
– Лампа хороша. Только почему наш Державин – несчастный? По-моему, он просто голодный.
– Несчастный он потому, что называет себя Державиным. Думаю, он сумасшедший поэт. Уточняю – плохой.
– Так уж сразу и плохой.
– Именно так. Все признаки даны нам заранее: до того, как новоявленный Державин примется за нашу утку и, насытив свою утробу, начнет читать нам свои стихи. Во-первых, ему лет пятьдесят, не меньше. При этом он имеет юношеские повадки, говорящие об исключительной неодаренности. Об отсутствии ума. Один псевдоним чего стоит.
– Стали бы Ламанчиковы общаться с бездарным и глупым. Никогда они не стали бы с таким общаться.
– Они и не общаются. Они его к нам прислали. Видимо, он им услугу какую-то оказал. Может, с котом их сидел, не знаю. Вот они и решили его порадовать, подкормить немного.
– За наш счет.
– Тише, идет, кажется, твой Державин.
– Почему, если бездарный, то сразу мой?
– Бывают и исключения, Маруся. Например, я.
***
Под абажуром стол играл и светился. Румяные бока утки, печеные баклажаны с козьим сыром и кедровыми орехами, домашний брусничный соус – все говорило о том, что хозяйка деревянного дома умеет принимать гостей.
– Заждались мы вас, Гаврила Романович, – заметил Бархатов, разливая водку по рюмкам, – что же вы сразу не сказали, что хотите с дороги душ принять?
– Вы не предложили, – ответил Державин.
Не дожидаясь хозяев, он робко выпил свою рюмку.
Раздражение, едва заметное, пробежало по лицу Аркаши Бархатова:
– Скажите, друг мой, как же вы с Ламанчиковыми знакомство свели? На какой, так сказать, почве?
– Я в театре вчера был.
– Что вы говорите? В каком же? – заинтересовалась добрейшая хозяйка деревянного дома.
– Не знаю.
– Оригинальный вы человек, – засмеялась Маруся и предложила:
– Если соли недостаточно, то вот, пожалуйста, соль.
Бархатов таинственно прошептал, вновь наполняя рюмки:
– Соль у нас черная. Вы как насчет черной соли, Гаврила Романович, употребляете? Хорошая соль, четверговая.
– Черная, но не перец. Черная, но не тень, – пробубнил гость.
– Так все же, скажите, если не секрет, что вы в театре видели? – спросил Державина Бархатов.
– Аркадий, дай человеку поесть. Не видишь, он едой занят, – укорила мужа хозяйка.
– Нет, позволь, раз человек называет себя стихотворцем, взял такой громкий псевдоним, дерзнул вплести в свою биографию имя прославленного поэта, так пусть расскажет нам хотя бы о спектакле. Вспомни – «вздув в ясном паруса лазуре, умей их не сронить и в буре».
Закончив жевать, гость молчал. Маруся Бархатова улыбалась ему, чайные капли янтаря качались в ее ушах.
– Я скажу, – начал Державин.
– Да уж, пожалуйста, скажите, – перебил его Бархатов.
Маруся показала мужу кулак:
– Не перебивай.
Гость зашевелился на стуле, его будто знобило:
– В театре я видел спектакль. Там человек и тень его, тоже человек. И еще люди, они не хотят человека, чтобы он был. Они хотят, чтобы с ними была его тень. Черная соль.
Бархатов попросил жену:
– Будь добра, принеси сигареты.
Хозяйка деревянного дома встала из-за стола:
– В каком ящике?
– Не знаю, найдешь, – ответил Бархатов и спросил Державина:
– Вы курите?
– У меня есть, я потерял вчера, – сказал Державин.
– Что потеряли? Сигареты или привычку курить?
– Сразу все.
– Тогда, пока Мария ищет «сразу все» в моем кабинете, продолжим, если вы не против, наш разговор о театре. Для начала все же уточним, о каком спектакле идет речь?
– О вчерашнем.
Бархатов вдруг вспомнил, что вчера по «Культуре» шла запись спектакля, поставленного Михаилом Левитиным на сцене театра Петра Фоменко. По мотивам «Тени» Шварца. «Ах, вот оно что, – пронеслось в голове у Аркадия Ивановича, – так он по телевизору спектакль видел». Но интеллигентный человек не ищет (на свою голову) разоблачений. Закурив – Маруся принесла сигареты – хозяин спросил своего гостя:
– Вы как думаете, что в этом спектакле раскрыто действием, какая идея? Мне, например, кажется, что выход героя – ученого за пределы сказочного королевства связан с мыслью драматурга о невозможности жить среди порядков этого королевства, так сказать, жить свободно, оставаясь собой. Чтобы сохранить свою свободу, нужно выйти за пределы страшной сказки. А?
-Нет, – неожиданно быстро ответил Державин.
– Не согласны? Попробуйте обосновать.
–Аркаша, ну что ты, ей Богу, – пожалела Державина Маруся Бархатова.
–Т–с–с! – строго сказал ей муж. – Пусть скажет.
Державин сосредоточенно разглядывал баночку на столе. Не ней кружилось – веселой вязью: «Продукт из Костромы. Черная соль. Четверговая. Для тех, кто ценит здоровье». Не отрываясь от баночки, Гаврила Романович заговорил:
– Он ушел не для этого. Он и с ними оставался собой. Человек – двойной. Я видел такой спектакль.
– Понятно тебе, поэт видел другой спектакль. Между прочим, его спектакль лучше твоего, Аркаша, – сказала хозяйка.
Бархатов спросил у Державина:
– Не выпить ли нам по третьей?
– Попомню я тебе, Аркадий, что без Беккера пьешь. Что это вы вечерами двери не закрываете, чужих не боитесь? – крикнул, встряхивая мокрым зонтом, Миша Беккер.
***
–Сначала штрафную, Мишка, за опоздание, – радостно потребовал Бархатов.
– Ребята, я честно хотел приехать вовремя, но с вашими электричками не угадаешь.
– Беккер, пей, разговаривать потом будешь, – сказала Маруся.
Беккер выпил. Едва дождавшись, когда Беккер оторвется от рюмки, хозяин деревянного дома произнес:
– Познакомься. Перед тобой сидит поэт, Державин Гаврила Романович.
Державин сидел неподвижно, гипнотизируя баночку с четверговой солью.
– Здрастье вам, Гаврила Романович. Значит, так играем? Тогда я – вечно ваш, Иван Хемницер, – засмеялся Беккер. – Хватит меня разыгрывать. Где Ламанчиковых пара, где балагуры-филологи?
Хозяин дома, неловко свистнув, ответил:
– Ламанчиковых нету. Их Севка на свою выставку сманил. Так они вместо себя Гаврилу Романовича прислали и подарок – настольную лампу сталинской стати. Так и сидим, понимаешь, с Гаврилой Романовичем, водку пьем, утку едим. О театре беседуем.
Миша Беккер внимательно смотрел на Державина:
– Позвольте, я вас где-то видел. Лицо ваше мне знакомо. Не подскажете, где именно я мог вас видеть? Разве у Ламанчиковых?
Державин молчал.
– Поэт у нас немногословен, – сказала добрейшая Маруся.
– Что, даже стихов своих не предъявил? И это за таким щедрым столом, нехорошо. Нет, молчать мы ему не дадим. Давайте, Гаврила Романович, прочтите нам что-нибудь.
Гаврила Романович протянул руку к баночке с солью, взял ее и положил в карман тяжелого пиджака. Молча встал и поклонился Марусе. Мокрые волосы его, промытые под хозяйским душем, совсем высохли.  Лицо Державина вдруг мучительно осмыслилось. Глядя на Беккера, он изрек:
– И вовеки надо мною
Не сольется,..
Вышла недолгая заминка – Державин продолжил:
– Небо светлое с землею
Там не будет вечно здесь.
Беккер вежливо дослушал и, отстранив руку Бархатова с графином, нависшую над его рюмкой, запротестовал:
– Извините, но это Жуковский написал. Вам надо было Жуковским назваться. Кроме того, вы забыли «как поднесь». У Жуковского – «не сольется, как поднесь, небо светлое с землею»…
– Не здесь, – произнес Державин и какими-то нелепыми, гигантскими, шагами вышел из комнаты.
– Соль унес. Зачем ему соль? – расстроилась Маруся.
– Ба, да я вспомнил, где я его видел, на лестнице у Ламанчиковых я его видел. Два раза, это минимум, а то и три. Ваш Державин – приличный человек. Бомж.
Маруся захохотала. От смеха слезы потекли по ее лицу.
Бархатов прокомментировал:
– Это она от счастья, что он ее не зарезал. Сидел смирно, утку ел, баклажанами водку закусывал. Соль только умыкнул. А, чуть не забыл, еще в душе нашем очистился. Хорошо бродяга время провел. Да и мы, пожалуй, не скучали.
Беккер выкурил сигарету. Тут же начал вторую, предложив:
– Теперь, Аркаша, давай выпьем. За выдумку. За печаль нашу светлую. Погоди, ты же сказал, что его Ламанчиковы к вам делегировали, что он подарок привез. Кто меня сейчас разыгрывает? Отвечайте, брат мой и, увы, сестра. Я жду.
Маруся, вытирая слезы, сказала:
– Он Аркаше так себя рекомендовал, мол, привез к вам на дачу привет от Ламанчиковых и подарок. Сказал, что поэт. Что Державин. Давно я так не смеялась.
– Женщина правду говорит, все так и было, – вставил, идя в туалет, захмелевший Бархатов.
На пути к туалету он заметил большую и грязную сумку.  Хозяин крикнул:
– Державин сумку забыл! Как же он без нее?
Добрейшая Маруся засуетилась:
– Надо ему туда еды положить и догнать его. Он, наверное, до станции еще не дошел. Я сейчас.
Она побежала на кухню. Вернулась с большим пакетом. Пакет не хотел помещаться в сумку Гаврилы Романовича:
– Тут книжка какая-то, мешает.
– Давай ее сюда, – сказал Миша Беккер.
Взглянув на книжку, он заключил:
– Все понятно хотя бы с путаницей в его слишком светлой голове. Марусь, положи книжку обратно в сумку.
Маруся взяла у Беккера потертый том. На обложке – тусклым золотом – пробивались почти затертые слова: «Книга для ученика и учителя. Г. Державин. В. Жуковский. Материалы для подготовки к уроку».
Бархатов, умыв лицо холодной водой, возник за спиной жены:
– В подъезде у Ламанчиковых подобрал. У почтовых ящиков. Закладку, смотри, сделал. Наверное, на Жуковском остановился.
Белый лист, сложенный вчетверо, выпал из книжки. Бархатов поднял его, развернул и прочитал вслух:
«Селиванов, с бабами не приходи. Ушли ненадолго! Мы у Севы на выставке или, возможно, у Бархатовых на даче. Если хочешь утки с водкой, езжай к ним. Они всегда тебе рады. На всякий случай, распиздяй, вот адрес дачи: от Казанского вокзала надо ехать на электричке (на «Черусти» не садись!) до станции «Ильинская». Выходишь и спрашиваешь: «А где же улица Льва Толстого?» Тебе скажут, если не напьешься. Ищи на этой улице дом 10. Это Бархатовых дача. Не целуем тебя. Обойдешься. Твои Ламанчиковы».
– Селиванова только нам не хватало, он же буйный, – заметила Маруся.
– И мобильного телефона у него нет, а стационарный он давно отключил, кейджиби боится, – продолжил о Селиванове Аркаша Бархатов. – Поэтому Ламанчиковы с ним записками общаются. Все сходится.
Миша Беккер оторвался от баклажанов с козьим сыром:
– Вот и раскрылась, спасибо всем, наша загадка. Окончательно.  Настоящий бродяга и фальшивый Гаврила Романович, значит, записку прочитал и решил: поеду я к этим Бархатовым, поем да помоюсь у хороших людей. Остроумно придумал. А с виду – такой робкий. Вы как хотите, считайте меня мерзавцем, но я за ним не побегу. Насытился так, что не в силах Державина искать в подмосковных закоулках. Сейчас бы чаю на веранде попить. Она у вас теплая.
– Он завтра сам за сумкой придет, – неуверенно предположила Маруся.
Повеселевший хозяин дома обнял жену:
– Конечно, придет. Может, не завтра, а через месяц. Ты, мать, не забудь про четверговую соль. Купи сразу банки три.
***
Маруся готовит на кухне чай. Беккер и Бархатов, прихватив графин с водкой, отварную говядину и брусничный соус, переместились на веранду. Зажгли свечи в медных подсвечниках.
Бархатов пересказывает гостю театральный разговор с Державиным:
– Миш, откуда у бродяги телевизор?
Беккер смотрит на темную бабочку, влетевшую в их мужскую компанию – на свет живого огня:
– В ночлежке, наверное,  телевизор есть, где же еще.
Он думает о чем-то своем.
– Нет, если бы Державин вчера был в ночлежке, он там помылся бы, а не у нас душ принимал. Бродяги, насколько мне известно, не слишком к чистоте стремятся.
–У вас дом. Одна хозяйка чего стоит. И утка, опять же, сделана умеючи. Аркаша, я сам готов у вас каждый день душ принимать.
– Все-таки странно это. Явление Державина к обеду. Надо завтра проверить настольную лампу.
– О, начинается. Ты с Селиванова пример не бери, он еще в университете спятил. Все слежка ему мерещится. И ты туда же.
– Ты прав, Беккер, как всегда, – говорит Бархатов, – завтра в Москву поедем. Надоело мне здесь, вот в чем дело.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Зыбун

    Зыбун Адамыч, Зиновий Адамович Мельников, купив в аптеке лекарство для Эсфири Наумовны, для липкой тещи, распутался в солнечных интригах,…

  • Адамыч потерялся

    Адамыч потерялся В доме у Беснушкиных — тихий час. Спят близнецы-младенцы, Коля и Женюша, жена тоже спит, она устала. С маленькими детьми хлопот…

  • Тыквус

    Тыквус Шум поезда затих. Пришептывая, затянула железная дорога свою одинокую песню, и вот уже новый поезд стремится к вокзалу… У Беснушкина вчера…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments