m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

В тумане (часть вторая)

В просторной гостиной не было ничего лишнего. Из мебели – диван, кресла, стол и два шкафа: один с расписной посудой, в другом плясали фарфоровые балерины. Много балерин, целая коллекция. На стене – картина. На ней неизвестный художник быстрыми мазками изобразил глухарей на талом снегу.  У окна Бородин заметил двухэтажный стол, небольшой, весь уставленный графинами и штофами. В нижнем этаже теснились бутылки. Деревянная лестница, круглясь, уходила на второй этаж. Под лестницей стояло яркое пятно. В нем неожиданно появилась женщина. На плече женщины висело белое полотенце.
– Это наша кудесница, стряпуха Любовь Васильевна, она умеет все: заливное, пироги, плов, паштеты из дичи – все по ее части, не сомневайтесь, – представил женщину Николай Иванович.
Пока он говорил, Коркин шептал Бородину:
– Один в один.
– Что? – не понял тот.
– Один, говорю, в один. Я вам вчера на работе рассказывал, она меня кормила во сне, пока я попугаем… был.
– А, – догадался Бородин, – та самая безобразная «чик-тык», от которой яблочка не дождешься. Я понял, Сан Саныч, понял.
Городецкая села на мягкий диван. У нее к происходящему было много вопросов.
– Где же здесь душ? – спросила она.
Николай Иванович чуть оттопырил мизинец вправо:
– Прямо по курсу, следите за рукой. Инструктаж, если позволите, короткий. Обед у вас с двух до трех, ужин с шести до семи, но если проголодаетесь между, смело зовите Любовь Васильевну, для этого существует кнопка над диваном. Нажимаете на кнопку, и через минуту гений нашей кухни выполнит любое ваше желание. Спальни, у каждого – своя, наверху. Там же – второй туалет. Телевизора у нас нет, не держим принципиально. Коллекцию дрезденского фарфора прошу руками не трогать. Если вдруг кого интересуют лесные окрестности – зовите меня. Для этого, опять же, существует кнопка – у двери. Нажимаете – через минуту я здесь. Не нажимаете, я тоже здесь, только незримо.
– Незримо. Ерунда какая-то, – сказал Вацман.
– Ерунда, вы правы, – согласился Николай Иванович и направился к выходу. У самого выхода он вдруг хлопнул себя рукой по лбу:
– Чуть не забыл, напитки. Если кто употребляет, пожалуйста, в ассортименте. Аптечка под лестницей, рядом с кухней.
Бородину показалось, что говоря про аптечку, Николай Иванович презрительно смеялся глазами.
Как только он ушел, Сан Саныч признался:
– Я боюсь этой толстой стряпухи. Таких совпадений не бывает. Необъяснимость пугает.
– Сан Саныч, что вы ей Богу, зациклились на своих птичьих правах, - сказала Городецкая. – Меня, например, другое удивляет: почему профессор из Йеля выбрал такое странное место для встречи. Разве в музее не лучше было бы про русскую мысль поговорить?
Бородин подошел к окну, посмотрел за занавеску. Потом – на потолок.  Потом – на Городецкую.
– Значит, не лучше, – сказал он многозначительно, даже с трагизмом.
– Не хотите говорить серьезно, Анатолий Андреевич, не надо. Я в душ.
Алла Михайловна сняла плащ, теплую кофту и осталась в многослойном сарафане. Новом, из чистой шерсти. Из дорожной сумки она достала длинную футболку и джинсы, повторила – весело:
– Я в душ.
Как только она ушла, Коркин шепотом попросил:
– Толя, налейте мне виски, человеку, холодом изнутри пронзенному.
– Конечно. Я тоже с вами, за компанию. Гриша, вы как, разделяете? – на всякий случай спросил Бородин Вацмана.
– Нет. Спасибо, – отказался Вацман. – Я тоже пойду в душ.
Сутулая фигура Гриши Вацмана исчезла на втором этаже.
Бородин сказал просто:
– Мне надо до ветру.
– Не уходите, – взмолился Коркин.
– Сан Саныч, я вас пять лет в неволе рабочей наблюдаю: всегда знал, что вы – толковый ремесленник, но при этом со странностями, что сближает вас, безусловно, с определением «одаренный». Вы такой и есть, без вас не было бы «Каталога русской мысли», отдел бы прикрыли к чертям. Вы слышите меня, Сан Саныч? Я же вас утешаю, как могу. Сам же едва терплю, вот-вот оконфузлюсь. Хотите, чтобы я на казенный ковер …, еще секунда и будет так, – признался Бородин и выбежал из коттеджа.
Коркин метнулся к двухэтажному столику, налил виски в стакан и выпил залпом.
– Ага, – услышал он за своей спиной, – «в голове у меня обнаружился рюматизм». Лечимся?
Коркин подпрыгнул (желтые перья померещились ему, его желтые перья):
– Вацман, как ты меня напугал. Это у тебя в голове рюматизм.
Вацман улыбнулся:
– Рюматизм заразный. С кем поведешься. Второй душ не работает. А где все?
– Я здесь, – сказал Бородин, появляясь в дверях коттеджа. – А где обещанная еда? Где женщины, наконец?
После хождения «до ветру» Толя явно повеселел.
– Женщины… глупость какая, – реагировал Вацман.
Он нажал на кнопку. Тут же, где-то под лестницей, затренькало. Появился свет, а в свете – полная Любовь Васильевна. Она торжественно провозгласила:
– Обед.
Широкая и мрачная кухня служила еще и столовой. Мрачную кухню-столовую оживляла игривая печка, выложенная разноцветной плиткой. На каждой плитке – свой охотничий сюжет.
Городецкая осмотрела печку:
– Повторов нет.
Обед, не врал Николай Иванович, был приготовлен искусно. Борщ обжигал, пироги не давали сосредоточиться. Середину стола украшал букет из ветвей рябины. Даже Коркин повеселел.
Сначала ели молча. Пока Толя Бородин не сказал:
– Так, я сейчас приду.
И вышел из-за стола. Спустя мгновение он вернулся, неся в одной руке бутылку водки, а в другой четыре рюмки. Медленно поставил бутылку на стол, окружив ее рюмками. Разливая водку по рюмкам, Бородин уточнил у Городецкой:
– Вам как, по шапочку или, может, по поясок?
Алла Михайловна улыбнулась:
– Анатолий Андреевич, я не пью.
Коркин, положив в свою тарелку моченое яблоко, попросил:
– Давайте только так: директору подробности не передавать.
Бородин и Коркин выпили, Вацман посмотрел на Городецкую.
Алла Михаловна, разглядывая стакан с клюквенным морсом, сказала:
– Что ж, обед хорош. Спасибо за компанию. Думаю, нам надо собраться в гостиной. Завтра ответственная встреча, нашему квартету нужна репетиция.
Бородин поморщился:
– Побойтесь Бога, куда вы так торопитесь? Времени – вагон и две тележки. Репетицию мы, конечно, проведем, но ближе к вечеру. Предлагаю устроить тихий час.
– Не мешало бы поспать, – поддержал Бородина Вацман.
Коркин достал платок и шумно высморкался.
– Сан Саныч, вы тоже за тихий час? – спросила Городецкая.
– Пятьдесят на пятьдесят. Я не нахожу материалистического разрешения этим трудностям, – туманно ответил Коркин и с мольбой посмотрел на Бородина.
– Понятно, – сказала Городецкая. – Что ж, раз все за тихий час, я пойду к себе. Почитаю свой лондонский доклад…
– Правильно, Алла Михайловна, почитайте. Вам это необходимо, – согласился Бородин.
Городецкая вдруг покраснела:
– Вам? Что это значит?
Бородин вцепился зубами в моченое яблоко.  Промычал:
–У–у–у…
Коркин усмехнулся грустно:
– Индивиду в качестве независимой от него реальности противостоит также и система знаний.
Городецкая встала из-за стола. Голос ее дрожал:
– Жалкие ваши колкости… это от недостатка воспитания. Вам… нам еще работать… а вы развлекаетесь. Алкоголем.
Бородин демонстративно выпил, также демонстративно крякнул и тяжело посмотрел на Городецкую. Голос его звучал вежливо:
– Вы правы, дражайшая мадам Городецкая, как всегда. Нам с вами еще работать. Поэтому, если вы не возражаете, мы по-своему реализуем наше право на отдых: распорядимся, так сказать, своим свободным временем согласно вкладу в общее дело. Согласитесь, наш вклад никак нельзя назвать жалким. А ваш?
Слезы подступили к глазам Аллы Михайловны. Одна слеза даже выкатилась и остановилась на напудренной щеке.
– Перебор, – сообщил всем Коркин.
– Вы мстительный, жалкий человек, Анатолий Андреевич, – произнесла Городецкая и вышла.
– А вы – жалкая женщина, – крикнул ей вслед Бородин. Он явно выпил лишнего.
– Жалкая. Бред какой-то, – вмешался в разговор Гриша Вацман.
Бородин и Коркин сидели на диване в гостиной. Вацман, вытянув худые ноги, дремал в кресле.
– Вам надо перед ней извиниться, последнее ваше высказывание – есть нападка на индивидуальную душу, которая пусть слабо, но все же приобщена к всеобщему разуму, – сказал Коркин.
– Сан Саныч, Бога ради, отстаньте. Ну, перебрал. Не удержался. С другой стороны, поделом ей, когда-то надо отвечать за свой интеллектуальный паразитизм, – ответил Бородин и посмотрел туда, где стоял двухэтажный столик:
– Нет. Пока хватит. Еще сто и я эту Городецкую внезапно покусаю.
– Шалун вы. Директорского гнева не боитесь, – поежился Коркин.
– Я тайной владею, Сан Саныч… душераздирающей, потому и не боюсь, – признался Бородин.
Коркин посмотрел на Вацмана. Тот спал, но не глубоко.
– А не посидеть ли нам на крыльце? Не полюбоваться ли нам на темные леса? – спросил Сан Саныч Бородина и подмигнул.
– Можно, – ответил Бородин.
Туман закрывал деревья, подходя к ступеням коттеджа. На ступенях сидели Коркин и Бородин. Между ними стоял графин тяжелого хрусталя, опустошенный наполовину. В деревьях, ближе к небу, свистнула невидимая птица.
Коркин вздрогнул. Бородин тихо засмеялся:
– Это, Сан Саныч, первое предупреждение, телеграмма от ваших пернатых родственников: «Саня–тчк–внимание–восклицательный знак–на хрена ты стал человеком– вопросительный и восклицательный знаки».
Коркин отхлебнул из стакана и посмотрел себе под ноги:
– Я и сам не знаю. Не нравится мне эта поездка. Мистифицированная какая-то форма. Чувствую в ее логике внутренние трещины.
– Выше голову, марксист, – подбодрил его Толя Бородин. – Противоречие – основа диалектики.
–Да, – отозвался Коркин. – Осталось только найти метод раскрытия этого туманного противоречия.  У вас есть соображения?
Бородин снова тихо засмеялся:
– Соображения есть. Раскрытие туманного противоречия придет к нам из тумана. Чаадаев наш превозносил веру католическую, но, как он верно заметил – в том самом письме к Тургеневу, из которого Городецкая выхватила нужную, как ей показалось, цитату,.. – Чаадаев, не меняя убеждений своих католических на старости лет, не хотел, чтобы двери убежища захлопнулись перед ним, когда он постучит в них в одно прекрасное утро.
– Врата рая, – предположил Коркин. – Рыбку всякую ел Петр Яковлевич и на велосипеде лихо катался.
– Меня другое интересует почему-то, – тут Бородин сплюнул вбок. – Жизнь убегает от нас повсеминутно…часто к нам возвращается…
Сан Саныч продолжил:
– Но никак нельзя сказать, чтобы мы жили не переставая.
«Не переставая» они произнесли хором. Бородин прислушался – в тумане хрустнула еловая ветка. Он налил себе виски.
– Я хочу вернуться к разумной жизни, – признался он Коркину. – Хочу и не могу. Следовательно, я уже умер. Тихо скончался в самой середине своего неразумного бытия.
Сан Саныч замахал рукой:
– Бросьте вы, Толя, кокетствовать. Вы же не школьник влюбленный сразу во всех женщин мира. Какой же вы мертвый. Вы ученый, между прочим, известный. Пьете только и за молодостью излишне гоняетесь. Старуху Городецкую прилюдно унизили, а это, отец мой, уже звоночек. Вам ли на жизнь жаловаться – у вас только в прошлом году четыре статьи – подряд! – вышли в канадском сборнике. Чем плоха-то вам ваша жизнь?
– Я отчетливости хочу в ней. Отчетливости нет, туман. А в тумане нет воскресения, только скотство, – ответил Бородин.
– Воскресенья нет, зато понедельников навалом, – ответил марксист–диалектик и убил на себе комара. – Летают еще, заразы.
Бородин, шевеля в тумане ногой, замолчал.
Коркин прислушался к туману и сказал:
– Э–э–х, расплавились, значит, четкие контуры, лишились всякого божественного значения. Меж тем все просто: алкоголь делает раздражительного человека еще более раздражительным, даже агрессивным. Он цепляется к окружающим, а потом переживает, что человека обидел. Алла Михайловна, конечно, малоприятная женщина, но ведь и она не лишена, скажем так, совести.
Бородин неохотно согласился:
– Тут не поспоришь. Наверное, она знает, что не всякое слово совпадает с действительностью. Некоторые слова складываются так, что в их сложении выходит внутреннее состояние души – выходит смысл самого слова, отделенного от назойливой системы действительности душевным переживанием, сферой духа. Знает, но не может принять такой свободы, поэтому впилась в эту реальность мертвой хваткой. Так ей, во всяком случае, кажется.
– Так пожалейте ее, – заметил Коркин. – Извинитесь.
– Не могу, – признался Бородин. – Не получается у меня таких людей жалеть. Пусть ее завтра пожалеет американский профессор, Миля Васнецов.
– У…ху…ху, – крикнула в лесу ужасная птица.
– Скоро ужин, – заволновался Сан Саныч.
Он замерз и хотел назад, в тепло коттеджа. Образ стряпухи Любови Васильевны больше не казался ему зловещим. Утешая товарища, он утешился сам. Пришел в себя: желтое оперенье сновидений его больше не пугало. Коркин уже было привстал, чтобы открыть дверь и войти в дом, но тут до него внезапно дошло:
– Миля Васнецов? Вы сказали – Миля. Они что, с Городецкой, знакомы?
– Наивный вы, Сан Саныч, хоть и марксист, – заметил Бородин. – Не просто знакомы, учились вместе. После университета хотели даже до загса дойти, но Васнецов рванул в США. Там у него дядя богатый, владелец фабрики. Дядя выпускает пуговицы для ведущих домов моды. Как-то так.
– Погодите. Выходит, он не просто так сюда едет? То есть, я хотел сказать, не только за «Каталогом русской мысли»?
– Не знаю. Вы это у него спросите. Или у Городецкой. Она же всю эту канитель с базой отдыха у директора пробила. Вот вам и мистифицированная форма. Внутренние трещины изучайте завтра, наблюдая встречу двух остывших сердец.
Коркин нехорошо, зло, засмеялся:
– К чертовой бабушке ваши трещины…
– Они разве мои? – спросил Бородин.
– Я думал, что это признание. Чистое признание. Международный авторитет.
Бородин успокоил:
– Не волнуйтесь, Сан Саныч, будут вам и признание, и международный авторитет. Не все ли равно, каким образом они к вам придут?
– Позвольте, разница есть и очень даже большая. Огромная, я бы сказал. Одно дело - чистый интерес к твоей работе – коммерческий здоровый интерес, а другое - – твой труд как повод, чтобы посодействовать материально и так далее бывшей своей бабе. Получается, что все наше многолетнее мероприятие на волоске держится и волосок этот – Городецкая. Ну, знаете… – подытожил Коркин.
– Уже жалею, что вам рассказал. Не преувеличивайте обаяния Аллы Михайловны. Идемте ужинать, а то у меня туман даже в кишках, – сказал Толя Бородин и открыл дверь.
В гостиной коттеджа, растянувшись на диване, лежал Гриша Вацман и читал американский журнал. Алла Михайловна, сидя в кресле, что-то высматривала в своем ноутбуке.
– Алла Михайловна,.. – обратился к ней Бородин.
– Я слушаю, – ответила Городецкая.
Анатолий Андреевич продолжил:
– Хочу извиниться перед вами, был неправ, надеюсь загладить честным трудом и безупречной трезвостью. Мир?
Городецкая посмотрела на него испуганно:
– Что с вами поделаешь? Мир.
Испуг в ее голосе неловко прятался за напускной снисходительностью.
Под лестницей снова возникло пятно света. А в нем – Любовь Васильевна.
– Ужин, – устало сказала она.
– Ужин. Наконец-то, – сказал Гриша Вацман.
За ужином разговаривали обо всем. В частности, о погоде.
Городецкая, надломив пирожок с капустой, призналась:
– Я с детства люблю туман. В нем есть и вера и знание… вне очертаний. Знание, но не резкое. Когда я смотрю на туман – я снова верю в божественный разум. Как вам здесь, а, Сан Саныч?
Сан Саныч, многозначительно посмотрел на печку, улыбнулся Городецкой:
– Мне – ничего. Мне – хорошо. А вам?
– Я бы здесь осталась, на месяц. Гуляла бы по лесу. Грибов здесь, наверное, очень много.
– Хорошее место, – согласился Вацман.
Бородин вышел из задумчивости, в которую до этого был погружен:
– Здесь, наверное, и волки есть.
Анатолий Андреевич клацнул зубами.
Городецкая кокетливо склонила голову набок:
– У Николая Ивановича, уверена, есть оружие. Ружье, специально для волков.
Коркин нарочно удивился:
– Откуда у него? Он же менеджер, а не охотник.
– В таких туманных местах все менеджеры – охотники, – сказал Бородин.
– Не совсем так, но почти, – согласился Николай Иванович.
–Ой, – испугалась Городецкая, – а как вы так вошли, бесшумно?
– Специалист, – буркнул Толя Бородин.
– Я, Алла Михайловна, давно живу. От меня вы никогда не дождетесь шума… и пыли. Вы говорили, я слышал, что с детства любите туман, я тоже его люблю. Туман, если хотите, моя профессия, – с печальной гордостью сказал Николай Иванович и сел за стол.
– Может быть, виски, а? – спросил его Бородин.
– На работе не пью, беру пример с вас, – засмеялся туманный менеджер.
Ласково оглядев всех присутствующих, включая печку, он тихо сказал:
– В наших планах произошли некоторые изменения. Существенные, скажем так. Работа в эти три дня исключается, остается только отдых. Завтра могу организовать поход за грибами. А, Алла Михайловна, вы не против?
Лицо Коркина исказилось гордыней:
– Зачем мы сюда приехали? За грибами?
– За грибами. Чушь какая-то, – вставил Вацман.
Бородин усмехнулся:
– Не приедет, значит, наш йельский профессор. Эмиль, понимаешь, Васнецов. Алла Михайловна, зря вы волновались – репетиция, обсуждение предварительное, – все отменяется.
– Пока отменяется, – уточнил Николай Иванович. – У господина профессора случилось непредвиденное обстоятельство – что-то семейное. Звонил, просил перенести встречу на месяц. Директор вашего музея выслал ему пакет–презентацию «Каталога русской мысли». Для ознакомления. Возможно, чтобы не тянуть провидение за его мудрые яйца, пардон, Алла Михайловна, случайно вырвалось, вам придется поехать в Америку,.. вам Анатолий Андреевич…и вам…Григорий…простите…Исаакович…
–А…– успел произнести Коркин, но Николай Иванович быстро его перебил:
– Ничего. Плоды же общие. Никто никого не вычеркивает, просто бюджет сейчас принято экономить, – вздохнул туманный менеджер.
Глаза его, веселые глаза, смотрели на Коркина отечески:
– Или, может быть, вы считаете, что Анатолий Андреевич – известный ученый – не справится с таким ответственным делом? Не сможет предъявить зарубежному миру «Каталог русской мысли»?
Коркин молчал. Алла Михайловна осторожно ощупывала стальную вилку. Рука ее, едва заметно, дрожала.
– Меня. В Америку. Бред какой-то, – радостно сказал Гриша Вацман.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Скоро время уличных огней...

    Была на выставке с Е. М. и М. С. , потом была короткая лекция, а потом мы гуляли — шли по Москве, в теплом воздухе: разговаривали, само собой, о…

  • "Заводи" Николая Гумилева

    "Заводи" Гумилева -- из любимых стихотворений. Вчера ночью его перечитывала. И сегодня -- несколько раз. Днем и сейчас, приехав домой. Была у Г. К.…

  • Сергей Довлатов

    Сегодня день рождения Сергея Довлатова. Он, конечно, писатель без оговорок. Без прилагательных. Настоящий. Довлатов придумывал, как писателю и…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments