m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Categories:

Первая любовь

Первая любовь

Настольная лампа освещала письменный стол. Прислонившись к пустой чайной коробке, икона сверкала красным огнем. Богоматерь, тонкая лицом, компактно являла миру вечную жизнь. Дрожали золотые прожилки ее покрова. Квадрат иконы, небольшой, играл светом настольной лампы. В поселке Выры, в темноте грубой ночи, не спала заведующая библиотекой Ксения Семеновна.

Рабочие владения Ксении Семеновны – дом из трех комнат и пристройка. В первой комнате пылилось пианино. На нем чахли цветы в горшках, между цветами стоял криворукий и слегка горбатый Дед Мороз, созданный – из чего Бог послал – руками учеников младших классов. Напротив пианино скучали три одинаковых стула – фрагмент списанного из районной гостиницы имущества. На одном из них, вытянув передние лапы, лежал белый кот. Ленивый и разноглазый, он был прикормлен Ксенией Семеновной лет пять назад. Во второй комнате, между книжными стеллажами, поместился стол. К столу Ксения Семеновна скотчем приклеила лист бумаги с надписью «Место для читателей». Над столом висела табличка «Соблюдайте тишину». Над ней – нездешний портрет президента. У окна стоял стол поменьше – рабочее место Ксении Семеновны, освещаемое настольной лампой.

В третьей комнате библиотека продолжалась – железными стеллажами, выкрашенными серой краской. За ними, в дальнем углу, было спальное место. Эту роль выполнял короткий топчан, вздувшийся, как поросенок-утопленник, от времени и сырости. В прошлом году Ксения Семеновна испугалась ночевать в своем доме одна. Она решила, что будет ночевать в библиотеке. Никто не возражал. Поселковая администрация имела другие заботы, о содержании которых в поселке говорить не принято.

В пристройке хранилось разное: два поблекших советских флага, подшивки районной газеты, их с удовольствием ели скромные мыши; два старых письменных стола, один на другом. На столах – рулоны: плакаты, посвященные Дню пожарника, борьбе с браконьерством, тунеядством и пьянством. В углу, в картофельном мешке, слиплись футбольные мячи. На полке, криво прибитой к деревянной стене, оклеенной дешевыми обоями, висела сумка. В сумке скучал окаменевший противогаз. На противогазе кто-то написал шариковой ручкой: «ДАлой американскую военщину». Вместо подписи неизвестный нарисовал абстрактный член: жизнерадостный набросок, похожий на священную лилию, обещал далекой «американской военщине» незабываемый прием.

Ксения Семеновна тридцать лет проработала в Вырах библиотекарем. Судьба ее упорно держалась скупых анкетных данных, изложенных в рабочей характеристике, подшитой к тонкому делу. Тонкое дело хранилось в поселковом отделе кадров. Кое-что к ее биографии, конечно, добавляли языки односельчан. Родилась Ксения Семеновна не в Вырах, а в селе Телуши, окончила в Телушах сельскую восьмилетку и уехала в город…

В городе не было счастья, город оказался чужим. Даже враждебным. Учебу в культпросветучилище Ксения Семеновна одолела с трудом. Училась без охоты – на первом курсе ее сердцем завладел дирижер, любивший спонтанно рисовать дружеские шаржи. Ничего особенного не происходило: девушка из села Телуши втюхалась по уши в культурного человека.

Любовный фантом Ксении Семеновны дирижировал в филармонии оркестром народных инструментов, в училище – преподавал основы хорового пения. Фантом совсем не любил Ксению Семеновну. Дирижер втихомолку надеялся, что ему все-таки дадут новую квартиру. В старой квартире жила его семья: он сам и его мама, жена и сын, мечтавший о большом аквариуме. Аквариум сыну не покупали. Было тесновато. Жена пилила дирижера за пьянство, за тягу к загулам, уносившую из семьи финансовое благополучие.
– Всех утопил, – говорила она устало.
Мама фантома, старушка-идиотка, давала жене советы, как наладить разлаженную жизнь:
– Скажи директору филармонии так: «Гореть тебе, алкаш, в аду». Он знает, в чем виноват.
Мама дирижера думала, что директор филармонии Русакович нарочно спаивает таланты. Чтобы никто не выделялся.

В таких холодных обстоятельствах у Ксении Семеновны родился сын. Дирижер в роддом не пришел. И к телефону не подходил. Из культпросветучилища он уволился и вскоре внезапно умер. Гуляя по набережной в нетрезвом виде, дирижер увидел, как над кустами акации качается белая яхта и, что удивительно, не падает. Кто-то на яхте, возможно, желая сойти на берег, спустил вниз белый канат.
– Ау, пароход… – сказал дирижер и умер.
Говорят, на поминках мама дирижера хотела убить директора филармонии своими руками…

Ксения Семеновна поехала с сыном в поселок Выры – небольшой населенный пункт между двумя крупными селами, Майной и Инзой. Получила в Вырах место библиотекаря. Поселковый совет выделил ей дом с бледно-голубыми наличниками на окнах.

Тихая работа в библиотеке затянула Ксению Семеновну: она научилась вязать кофты и теплые свитера. Сын рос рыжим и смышленым. Однажды – нарисовал корову с лицом соседки тети Саши Барановой, школьной учительницы. Так смешно вышло, что тетя Саша, стоя у супружеской постели, кричала своему мужу, зоотехнику Николаю:
– Я такая, да? Я такая?
Зоотехник Николай, лежа на кровати, терзаясь собственным терпением, рассматривал потолок.
Утром муж тети Саши Барановой постучался в дверь дома, украшенного бледно-голубыми наличниками:
– Открой, соседка.
Ксения Семеновна ответила:
– Сейчас.
И открыла. Стоя перед зоотехником Николаем в тумане летнего утра, она спросила:
– И что?
– Сына растишь для тюрьмы, – предрек зоотехник, глядя в серые глаза Ксении Семеновны.

В поселке говорили: у зоотехника с библиотекаршей закрутилось – молодое с горячим, то ли он к ней повадился, то ли она к нему присохла. Всем от этого стало неудобно: и Ксении Семеновне, и зоотехнику Николаю и его жене, учительнице тете Саше Барановой. Ей вообще захотелось уехать – на Север, подальше от поселковых знакомых улиц. На Севере хорошо платят: там она тоже будет учительницей, купит себе пальто с песцовым воротником и шапку, тоже песцовую. До чужого Севера далеко, а в Вырах – все свое, только оно теперь чужое. Когда-то за тетей Сашей ухаживал Вадик из Авиловки – написал ей в тетрадку, названную «Личное», короткий стишок: «Ногами землю я топчу, тебя поцеловать хочу». И нарисовал солнце, а под ним – бегущую лошадь. Бежит она из этих мест. В мире только три дыры: Майна, Инза и Выры…

Тетя Саша Баранова испекла мужу пирог – с капустой и грибами. Уютный дух от него шел по всему дому. Телевизор тихо курлыкал в комнате. В голове у тети Саши тоже курлыкало: библиотекарше, морковке пучеглазой, двадцать пять, а ей на десять больше. Такая простая задача: сколько тете Саше лет? Сколько? Скрипнула входная дверь, затем заскрипели половицы в сенях. Зоотехник Николай пришел домой.
– Коля, давай уедем на Север, – сказала тетя Саша.
Муж сел на кровать. Потом лег и спросил:
– Разве не ты виновата?

Утром поселок гудел – учительница пропала. Люди побежали к реке. Почему-то сразу решили, что тетя Саша пошла к реке топиться. Ну и – нет же ее нигде – утопилась. Кто-то нашел на берегу носовой платок (на платке волк, одетый, как человек, бежал за таким же, очеловеченным, зайцем). Подруга тети Саши говорила быстро:
– Это ее, она его всегда в кармане носила. Или в сумке.
Милиционер хмурился, с похмелья он всегда презирал окружающих. Особенно женщин. Сколько он видел таких историй: муж жене изменил, она его пугает. Исчезнет на день-другой, нервы чтобы потрепать, а потом, глядишь, живая шустрит домой. И эта никуда не денется – найдется. Азартные сельчане обступили милиционера, все говорили одновременно:
– Бери платок – улика.
– Барановой. Точно ее.
– Платок-то детский, видишь...
– Это же… «Ну, погоди».
Милиционер задумчиво смотрел на реку, уносящую его в детство: эх, на палочки лягушек ловили, с Вадиком из Авиловки. Где теперь Вадик? Десяточку Вадику дали, по совокупности. Пошел веселый человек по бандитской дорожке. Последний раз вместе водку пили в бане – позапрошлым летом, хорошо попарились. «Вадя, скажи экспромт», – попросил милиционер. Тот, медленно пройдясь пальцами по своей груди, заросшей густо, сказал знакомое: «В мире только три дыры: Майна, Инза и Выры…». Тоскливо как, а? Скучно. Прав был Вадик – бандитская язва на теле нашей родины: Выры – дыра, люди здесь пропадают. Даже бабы.

С тех пор не было об учительнице Барановой ни слуху, ни духу. Пропала тетя Саша Баранова, вещи ее пылились дома – на стуле кофточка и шуба цигейковая – в шкафу. Только сумки не было, синей с кармашком внутри: в ней и паспорт, и диплом о высшем педагогическом образовании, и косметичка. И никто не знал: в реке ли учительница – «сумочку с собой для храбрости взяла, кирпич туда сунула, к шее привязала и… туда». Или, может, уехала к дальним родственникам в Ташкент и там спряталась. Только с тех пор зоотехник не просыхал: ушел, как говорили в поселке, сам из себя. Из зоотехника Николая он превратился в Кольку Дай да подай. С ним пили, но без прошлого уважения. Уважать Кольку было не за что. Бабы, удивляясь, скупо его жалели:
– Все к любовнице таскается… на четвереньках, а ползет.
– На водку просит.

Рыжий сын Ксении Семеновны вырос. Поехал в город, поступать в институт. Не поступил. Вернулся домой, в Выры. Пожил в доме, украшенном бледно-голубыми наличниками, неделю и уехал в соседнюю Майну. Про него говорили:
– Рыжий устроился в клуб. Художником. О!

Ксения Семеновна привыкала жить наедине с собой. С одиночеством пришла ясность: в своей жизни она любила одного человека – дирижера. То, что так долго тянулось в Вырах, любовью не назовешь. Да и какая тут, в самом деле, любовь? Так, издевательство. В пятницу вечером Колька Дай да подай забрел на ужин. Пьяный уже, попросил:
– Дай денег.
Ксения Семеновна дала – как раз на две бутылки, если без закуски. Бывший зоотехник деньги взял, сунул в карман и сказал:
– Мало.
– Нет больше. Хочешь – обыщи.
– И обыщу.
В комоде денег не было: верхний ящик заело, Колька дернул и упал вместе с ящиком. Лежа на полу, он шарил в ящике рукой, полном какой-то бумаги.
– Осторожно, сына рисунки. Помнешь, – забеспокоилась Ксения Семеновна.
– Нужны они мне, – сказал Колька и, перевернувшись, уперся руками в пол. Навис над ящиком. Из ящика на Кольку смотрел сам Колька, зоотехник Николай, нарисованный умело. Вместо нормальных зубов у нарисованного зоотехника изо рта торчали какие-то лопаты, носа не было, нельзя же считать носом две маленькие поросячьи дырочки. Один глаз, почти полностью закрытый кривой бровью, смотрел зло, а другой – ничего не выражал. «Тупое какое лицо», – подумал Колька и вспомнил про корову с лицом его жены, пропавшей тети Саши Барановой.
– Вот, – сказал зоотехник и перевернул ящик.
Ксения Семеновна попросила:
– Уйди.
Что было дальше в доме, украшенном бледно-голубыми наличниками? Точной реконструкции нет. Рыжий приехал этим вечером на велосипеде – проведать мать. Привез грязную рубашку, конфет и восемь мотков шерсти: мать задумала связать ему модный свитер. Войдя в дом, он увидел беззвучную Ксению Семеновну. Колька Дай да подай лежал на полу лицом вниз. На затылке Кольки немытые волосы смешались с кровью. Подошва на его правом ботинке, Рыжий заметил, треснула. В трещину попалась неживая травинка. Пол запорошили рисунки – дружеские шаржи Рыжего, уроки юности. Точнее то, что от них осталось.
– Чем? – спросил Рыжий.
Мать сказала:
– Горьким.
В ногах у матери, так же как и Колька Дай да подай – лицом вниз, лежала длинноногая фигура писателя Горького, отлитая местным умельцем из вредных свинцовых отходов.

Утром поселок притих. Даже коровы молчали. В магазине поселковая трындычиха Кокошкина говорила шепотом продавщице:
– Любовника матери убил топором.
– Теперь сядет.
– Надолго.

Большой срок дали смышленому Рыжему. Из поселка Выры на зону шли посылки. Писем в них не было. Не о чем было писать: скорее бегите, годы. Из мест заключения сын вышел семь лет назад. Ксения Семеновна ждала, что приедет. Он не приехал. Однажды, в какой-то день, глядя на розу, засохшую в мутной вазе, она поняла, что Рыжий никогда не приедет: ждать больше некого. Ксению Семеновну увезли в районную больницу. Диагноза точного врачи не вывели, сказали – нервное истощение. Рекомендовали не нервничать:
– Стремитесь к позитиву.
И она, как могла, начала стремиться. Сосед – из дома напротив – помог перевезти в библиотеку старый топчан. В церкви Ксения Семеновна купила маленькую икону – поставила ее на своем рабочем столе, прислонив к пустой чайной коробке. Завела разноглазого кота.  Снова было начала вязать, но бросила. Воспоминания не просто возвращались, иногда они душили заведующую поселковой библиотекой так, что она не знала, как дотянуть существование до отмеренного Богом предела. В мире только три дыры: Майна, Инза и Выры.

Настольная лампа освещала письменный стол. Прислонясь к пустой чайной коробке, икона сверкала красным огнем. Богоматерь, тонкая лицом, компактно являла миру вечную жизнь. Дрожали золотые прожилки ее покрова. Квадрат иконы, небольшой, играл светом настольной лампы. В поселке Выры, в темноте грубой ночи, не спала заведующая библиотекой Ксения Семеновна.
Сидя за своим рабочим столом, она разгадывала кроссворд. Вдруг за окном кто-то сказал:
– Ищу, где переночевать.
Голос был незнакомый, но заведующая библиотекой обрадовалась:
– Сейчас.
Перед ней стоял крепкий человек в теплой куртке. На спине незнакомца висел старомодный рюкзак. С таким рюкзаком зоотехник Николай ходил на рыбалку. Войдя в комнату, человек снял рюкзак и поинтересовался:
– Так… здесь у нас что?
– Музыкальная гостиная. Чаю хотите?
– Не откажусь.
Незнакомец представился:
– Константин Георгиевич, шалопай-шифровальщик. Со стажем.
– Ксения Семеновна, библиотекарь. Со стажем.
Константин Георгиевич улыбнулся, погладил кота, подмигнул горбатому Деду Морозу. Мол, вот куда меня занесло.

Чай Ксения Семеновна и шалопай-шифровальщик пили за читательским столом.
– Пряников нет. Кончились, – развела руками Ксения Семеновна. – Есть варенье и хлеб. Будете?
– Будем. Дорога меня совсем измотала, – подув на горячий чай, признался Константин Георгиевич.
– Вы откуда едете? – спросила Ксения Семеновна.
– Я не еду, нет. Я – лечу. Развелся с женой недавно, – уточнил гость.
– Может, еще и наладится все. Вы – человек молодой.
Константин Георгиевич хохотнул:
– Я-то? Мне, Ксения Семеновна, вчера за тридцать веков перевалило.
– Я и говорю, совсем молодой человек. Вы ешьте, ешьте варенье. И хлеб… у нас в Вырах свой хлеб. Внук трындычихи Кокошкиной в Майне пекарню открыл. Каждое утро в поселок свежий хлеб возит…
– Я ем, ем. Спасибо.
– Значит, ушли от жены.
– Ушел. Не женщина – гиря.
Константин Георгиевич, скосив глаза на портрет президента, попросил:
– Ему – ни слова.
Ксения Семеновна, приложив кулак к своим губам, тихо предположила:
– Вы ее, наверное, обижали.
– Вкусное у вас Ксения Семеновна, варенье. И хлеб тоже…настоящий. Можно, я здесь покурю.
– Курите, – разрешила Ксения Семеновна. – Только ему – ни слова.
(Она кивнула головой на портрет.)
Константин Георгиевич закурил, глядя на табличку, висевшую над столом, – «Соблюдайте тишину»:
– Шалун–шифровальщик умеет соблюдать тишину. Вы что, одна здесь живете-можете?
– Почему – одна. У меня сын… художник.
– В Вырах?
– Нет, он далеко, в городе живет…а я здесь…
– Сторожите культурную точку?
– Сторожу.
Помолчали. Константин Георгиевич зевнул, прикрыв рот рукой.
– Вы не бойтесь, – сказала Ксения Семеновна, – я сама здесь ночую, но у меня дом есть. Видели, может быть, с голубыми наличниками, второй по этой улице. Я вам ключи дам, вы там переночуете. И… если вдруг в баню надо, то я соседом договорюсь, он пустит.
– Спасибо вам, Ксения Семеновна, за прием.
Константин Георгиевич, вынырнув из многовековой небрежности, вдруг посерьезнел. Разглядывая книги на стеллажах, он спросил:
– Что же вы здесь живете, если у вас дом, второй по этой улице?
– Пенсия маленькая, зарплата – полставки. Я дом приезжим сдаю… иногда так пускаю… интеллигентных людей…дому плохо пустовать.
– А, тогда понятно, – вернувшись к своей небрежности, сказал шалун-шифровальщик. – Раз пускаете в дом, от дома не откажусь. Сколько?
– Вас я бесплатно пущу.
– Мне сегодня везет: собаки поселковые меня не облаяли, приняли, значит, за тутошнего. Ужин – королевский… с президентом почти ужинал… добрая женщина меня не испугалась. Мерси тебе, жизнь.
Ксения Семеновна попросила:
– Покурите еще одну. Здесь.
Константин Григорьевич снова закурил:
– Хотите знать, как я обижал свою жену?
– Нет, то есть я… да, хочу. Окурки в руке не держите, сюда давайте.
Шалун-шифровальщик отдал Ксении Семеновне окурки.  Она достала из ящика стола библиотечную карточку, свернула ее – получился конус:
– Держите, это для пепла.
– Нет, я ее не обижал. Пока любил. То есть, ругались, было, даже дрались, но это не считается…
– Со всеми бывает.
– Вот. Бывает со всеми. С нами тоже было. Вечером, например, начнется буря.  На следующий день думаешь, зря.  Одна буря, другая, десятая, сотая, а потом – хлоп… и нет человека, после какой-то тысячной бури его нет. Для тебя. Образа нет. Того самого, который ты не нафантазировал, а домыслил до такой степени, что ангелы пели над прошлым твои и будущим.
– Она что, вам изменяла? Или вы?
Шалун-шифровальщик ответил вопросом на вопрос:
– Других предательств разве не бывает?
– По-моему, нет, – честно призналась Ксения Семеновна. – Двое гуляют, третьему больно. У нас…
– У вас... не будем так крепко впиваться в половой вопрос. Другое здесь важно. Важна линия общей высоты. Держат ее двое, всегда только двое. Один падает, другой держит. И наоборот.
– И я– об этом…
– Дослушайте, раз уж такой разговор получился. Как эта линия рвется? Не только между любовниками, а вообще – между людьми? Я скажу: человеку приятно внимание, приятно, когда его свободу не топчут, а уважают так, как уважают свою. Но как уважать чужую свободу? Значит - надо любить. Тогда все в человеке человечно, даже физическая измена. Даже она. В любви все недостатки вытесняются острым зрением  – взглядом туда,  где живет не развернутая чужая душа.  И она разворачивается, иногда совпадая с любовью...

Константин Георгиевич, словно наткнувшись на какое-то серьезное препятствие, замолчал и вышел из комнаты. Вернулся он уже в куртке и с рюкзаком за плечами. Стоя в дверях, он продолжил:
– Тем страшнее ловушка. Вдруг оказывается, что не ты, сам по себе, принят в эту жизнь. На тебя, оказывается, плевать хотели. Взяв тебя из грубой ночи, поставили на время под ангельские крылья, а потом вытолкали вон. На морозец. Да как, насадив на тебя все возможные личины, раскрасив такими красками, под которыми человека нет, есть только функция: что еще ты можешь для меня сделать?  Этот вопрос, если он так откровенно поставлен, так немилосердно оголен, немедленно увязывается с другим вопросом: кто ты вообще такой? И начинают другие люди подыскивать тебе место, ими для тебя определенное. Упорно тебя в пошлый шарж втискивают и так в этом процессе вязнут, что нет ни первой любви, ни второй, десятой тоже нет. Нет никакой любви. Все, алес.
– Живые же все люди, – испуганно сказала Ксения Семеновна. – Жена ваша – тоже живой человек.
– Это для вас она - живой человек, издалека любить безопасно. Я с ней семь лет прожил. Эта женщина для меня – комикс. Что-то очень плоское, потерявшее объем. Я ее, можно сказать, заживо похоронил. И сам едва оторвался от этой могилы…
– Пойдемте спать, три часа ночи.
Гость согласился:
– Да, пора. Вы ключи мне дайте, я сам до вашего дома дойду.
Ксения Семеновна протянула ему ключи:
– Свет зажигается слева.
– Спасибо.

Остаток ночи заведующая библиотекой провела в слезах, отпустивших ее душу гулять. Душа, обойдя знакомые дебри воспоминаний, разошлась на все четыре стороны.

Несмотря на бессонную ночь, утром Ксения Семеновна почувствовала, что ангелы пели для нее эту ночную песню. Утром они же сочинили в голове у заведующей библиотекой телеграмму-молнию: «Дирижер давно свободен. Учительница – навсегда с Николаем. Сын, Рыжий, жив. Наведи порядок в пристройке».

Ксения Семеновна вошла в дом, украшенный бледно-голубыми наличниками, без страха. Он еще ночью куда-то подевался. Дверь дома оказалась открытой. В доме никого не было. Ключи от дверного замка лежали на комоде. Рядом с ключами, держась за мутную вазу с торчащей из нее сухой розой, стояла фотография. На ней рыжий и бородатый мужчина обнимал красивую овчарку. Умные глаза собаки смотрели на Ксению Семеновну благожелательно. На обратной стороне фотографии, колючим почерком сына было выведено короткое: «Мама, я жив».
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Чужой

    Чужой Осенью в лесу тихо. За тишиной – столько расстояний. У всякого расстояния свой мотив. У всякого мотива своя глубина. Глубина, спрятавшись в…

  • Что хрупко, то бьется

    Что хрупко, то бьется На Вальке, получается, свет клином сошелся. Плюнула старушка-колдунья, для уточнения ворожбы, Вальке на плечо. Валька,…

  • Иванов приехал в Ялту

    Иванов приехал в Ялту В детстве Иванов в Ялте не был. В молодости хотелось, но было некогда. Пока Иванов учился на физмате, пока, легко женившись…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments