m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Ночной полет

Торопиться домой было ее привычкой. Она всегда торопилась, веселая и нелепая женщина с большой сумкой через плечо, в руках – пакеты. В сумке – бумаги, записи и распечатки черновых вариантов изобретательного (столкновение фактов) доклада, книги и два мобильных телефона. В пакетах – всегда разное. Сегодня она купила в магазине красного окуня без головы – хорошо замороженного, желтые помидоры и сок брусничный – сын любит брусничный сок.
Она торопилась, головой задевая кучевые облака, срисованные с марин Айвазовского. С биографий Чехова и Левитана. Нет, роста она была нормального, среднего, метр шестьдесят семь. Просто в голове у нее, с юности такая беда, застревали разные облачные настроения, а на макушке торчала шапочка с пером цвета тлеющего заката. В этой небесной шапке виновато небо, это оно подходило к ней слишком близко, обнимало и тормошило: не забывай обо мне, не забывай. «Настырное небо: никуда от него не убежишь. Потому и ходишь в чем попало», – признавалась самой себе веселая и нелепая женщина.
Осень молчала в переулках. Охристая настойчивость ангелов природы миражами райских островов (как сказал бы Набоков) едва заметно качалась на ветках деревьев. Холодно. А дома тепло, дома книги и рваный диван накрыт полиэтиленом: чтобы старый кот, маясь в ожидании хозяев, знал, что незачем портить и без того испорченную вещь: "Что смотришь? Нахулиганил, подлец? Нельзя на диван гадить, нельзя".
Кот, время подступило недоверчивое – полиэтиленовое, с августа на диван не гадил. Устраиваясь в одиночестве, он нервно скреб по кошачьему лотку-туалету полосатой лапой. Коту она купила самый лучший корм – сто шестьдесят рублей банка. Ревнивый зверь ел много, а потом его тошнило у двери. "Твоего Брусникина опять вырвало", – говорил, идя в ванную комнату, сын. Кота звали Брюс Никин. Никин он потому, что его родила кошка Ника. Была такая у соседей. Соседи в позапрошлом году переехали. Но кошки еще раньше не стало, она съела молодого воробья и после дикой трапезы – перья и липкое вокруг – навсегда исчезла.
Сын нелепой женщины, если кратко, робкий мальчик: вежливый и начитанный студент третьего курса университетского колледжа. Растрепанный немного согласно возрасту – восемнадцать лет: "Мам, когда мы ремонт в квартире сделаем? Никогда. С твоей зарплатой..."
Никогда... город плывет... в море цветных огней.
Два года назад сын вышел из девяти классов средней школы, попал в университетский колледж. Колледж – дорога к высшему образованию, к осмысленной жизни, минимизация бреда. В средней школе его столько было. Вспомнишь – вздрогнешь: на родительском собрании преподавательница ОБЖ, вдова прапорщика, показывала родителям гигантскую сову, изготовленную – собственноручно – из похожей на всех чертей безумной коряги. Нечаянно в класс забежал белобрысый ученик. «Так, Бабочкин, пошел отсюда», – крикнула ему сладкоречивая вдова прапорщика.
Нелепая женщина помнила, как тихо и упорно сын прогуливал школу, как долго выжимал из компьютера подобие человеческого тепла, как хотел дружить с соседским мальчиком на равных: "У Коли тоже родители развелись, отец Коли вчера пьяный пришел, ударил его рукой в живот, Коля пакет с мусором, представляешь, с балкона выкинул", как однажды видел ее поглупевшей, поющей на кухне: "Вези меня ночной экспресс... в старый отель".
Старый отель... сегодня она разорилась почти на две тысячи, купила дневник Чуковского в трех томах, без купюр. Читать начала в метро с последнего, третьего, тома. В этом томе представители советской интеллигенции умирали один за другим – Тынянов, Тарле, Пастернак, Ахматова, Маршак. И сам Чуковский – постепенно.
Она хотела вытолкнуть сына в другую жизнь, где есть опора из толковых словарей и слово – Бог. Пусть не вытолкнуть, а подтолкнуть: сначала – подготовительные курсы, сын охотно слушал лекции по истории, даже русский язык вдруг открылся ему в начальных тонкостях витиеватой грамматики. Но конкурс! Конкурс, так ей казалось, был огромен. Могли не взять. Взяли. Сын спросил:
– Кто говорил, что я – лентяй? Кто говорил, что я не сдам?
– Я...
– Ты говорила.
– Нет…
– Да! Ты говорила, что я, как дерьмо в проруби, болтаюсь. Говорила?
Теперь сын – на третьем курсе. Можно немного полюбоваться на него как бы издали - отвлеченно: вырос мальчик. Вокруг него закрутилась взрослая жизнь, подступает:
– Мам... мы тут сценарий... я тебя плохо слышу... для КВН обсуждаем, я шутку придумал, приеду – расскажу. А? Дома, говорю, расскажу. Пока.
Пока... в море цветных огней...
У сына появились друзья. Друг сына, Миша Гордин, иногда передавал ей привет. Что же, у Миши – интеллигентная семья.
Между нелепой женщиной и ее сыном существовала приятная солидарность, доверительная (память о молодости, общее в ней): музыка, открытие Венедикта Ерофеева, девушки, предпочитающие сверстникам летучих героев из необъятного сна. Мальчики, страдающие от женской матерной простоты, от вызывающих нервную злость девичьих (старушечьих) хитросплетений. Все это было, и, здравствуйте, опять пришло: вези меня, ночной экспресс, вези меня скорей.
Сын учился почти на "отлично". Веселая и нелепая женщина, заговорившись с придирчивой бесконечностью (на фоне разных облачных настроений), отпустила вечный руль: "Дети, живите с ошибками и не бойтесь, не бойтесь". Но… Жизнь, словно мстя за презрение к вдове прапорщика и к ее рукотворной сове, любит свои уроки: загадки ее всегда снабжены разноцветными ответами.
На третьем курсе университетского колледжа все студенты друг друга, так им казалось, узнали: кто-то решил всерьез учиться (трудно, но можно). Кто-то понял, что коллектив – это самая главная в жизни сила, ты только будь с ним. Сын нелепой женщины растерялся, чуя в себе потенцию сразу нескольких миров: хитрого – для всех, умного – для дома (собственного ума) и среднего – для мира промежуточного, данного на всякий случай.
Началось, как всегда, с невинного. Девушки-сокурсницы любили Виктора Цоя, сын нелепой женщины не любил, а почему не любил – не формулировалось. Сокурсница Саша Головко, ей было скучно и одиноко, спросила: "А ты случайно не гей?" Сын, придя домой, обнимал кота и говорил:
– Да бабы, что с них возьмешь.
Может быть поэтому, отталкиваясь от студенческой всеобщей потерянности, от неприглядного группового одиночества, он стал как-то слишком налегать на учебу, не отрываясь при этом от компании, в которой он был чужим – "купи пива, бутылку везет Вася". Побледнел. В пределах студенческой картины образ сына выходил чрезмерно застенчивым, униженным собственной, неприметной пока, силой.
Чтобы не быть среди людей, но быть среди них, сын нелепой женщины увлекся репортерской привычкой: он фотографировал происходящее на студенческих вечеринках, теперь, в его молодости, они назывались – вписка, «вписались на хату к Кате». Фотографировал камерой хрупкого устройства компании Apple. "Хули ты снимаешь?" - спрашивали его. Он не мог сказать: "Я хочу быть с вами, но не хочу быть таким, как вы". Слишком честно, так не говорят. А как говорят? Никак. В роли преграды между двух миров, коллективного и единицы, выступал третий – бездушный компьютерный глаз компании Apple. Тонкой прослойкой.
Для бесхитростного резюме слова складываются сами по себе: не снимай людей, потерявших от вина человеческий облик, не надо. Она объяснила это сыну, однажды, перед сном.
– Я понял, – сказал сын и отвернулся к стене.
В начале октября на даче у друга сына, Миши Гордина, студенты университетского колледжа отмечали Мишин день рождения. Народу – шестнадцать человек.
Девушки подарили Мише настоящего хомяка. Родители сказали тост и ушли, оставив молодежь наедине с осенним пространством. И разгулялось запретное – надо же веселиться, открывались тайком принесенные бутылки. Кто-то кричал, азартно коверкая слова: "Слюшай, я рюсский – больше чем ты рюсский". Сын нелепой женщины волок из дачной подворотни несчастного гостя, заблевавшего хозяйскую ветровку. Никто ничего не помнил. Почти. Помнили, что этот, который волок и бегал с третьим глазом – фотографировал, не пил. Но плохо, исподтишка, отличился – нарисовал другу Саши Головко, ее «новому парню», пока тот беспомощно всхрапывал во сне, перебрав и смешав, цветным фломастером обидное слово. Приехав со дня рождения, сын сказал:
– День рождения прошел нормально. Утром мы сидели в беседке: такая осень красивая, я бы всю жизнь на даче жил, осенью, это точно, жил бы только на даче.
Сегодня она купила красного окуня без головы. На часах – почти девять вечера. Дома! Кот жмется к холодильнику: а что у нас на ужин?
– А что у нас на ужин? – спросил сын.
– Котлеты и салат, – ответила веселая и нелепая женщина.
– Давай быстро, я сейчас уезжаю.
– Куда? На часы посмотри – начало десятого.
Сын, приплясывая, бросил:
– Угадай.
Она угадала сразу:
– К Саше Головко.
– Да! Она только что рассталась со своим парнем.
Нелепая женщина увещевала:
– Тебе завтра в Химки ехать, в отдел диссертаций. Курсовую сдавать в декабре. Разве Саша не знает, что ты далеко живешь? До Профсоюзной – часа два, не меньше.
На кухне она говорила сама себе вслух:
– По первому зову сорвался... так унижаться...
Сын выскочил из ванной, тряся мокрой головой:
– Мам, не делай такое лицо. Кстати, твоего Брусникина опять вырвало.
– Кто еще будет? – спросила нелепая женщина.
– Миша. Я с ним только что говорил по Скайпу. Может быть. Ты не волнуйся, ее родители в курсе.
Сын выбежал из подъезда, помахав матери из ночного пейзажа рукой.
Веселая и нелепая женщина, волнуясь за ночной полет студента, села за компьютер: надо поработать, работа всегда спасает от избыточности жизни, от чужой скуки. В комнате сына – яркий свет, есть интернет. Она открыла свой почтовый ящик. Вдруг оживился Скайп. Звонил Миша Гордин:
– Добрый вечер. Как вы поживаете?
– Здравствуйте, Миша, нормально, а вы?
– Спасибо. А где...
– Вы же, вроде, у Саши встречаетесь? Вместе?
– Мы? Мы диссертации, ой, курсовые, пишем.
Голос Миши напрягся в пьяной вытяжке, кто-то фоном трогал гитарные струны. Нелепая женщина растерялась:
– До свидания.
– Пока.
Тревожась от всего сразу, она закурила. Ночной экспресс, тихо пыхтя в небесах, вторгаясь в туман чужой юности, громко свистнул. В Скайпе выскочили три ссылки. Оказалось, три фотографии. На первой – Миша маленький, в детском саду, на второй – Миша в школе, на утреннике с друзьями, на третьей, недавней, Миша пьяный, глядящий неестественно выпуклым глазом в камеру. Внимание, снимаем.
Нелепая женщина, держась взрослой шутки, ответила на послание:
– Почти не изменились!
Скайп, немного подумав, выдал:
– Ты – психушка в перьях, твой сын – гей...
Дальше, за этими словами, бежали такие телеграммы, от которых выветрилась вся молодость, все чужие этиловые шалости пропали, осталась одна подлость, ошарашившая веселую и нелепую женщину. Пляска улиц. Она видала всякое, но теперь, когда ей стало под пятьдесят, она наивно предполагала, что все грубые пьесы уже сыграны, что в опустелом театре не дают больше таких представлений.
Утром сын позвонил:
– Мам, что у тебя с голосом?
– Нормальный голос.
– Я еду в Химки сейчас. Что случилось?
Она сказала:
– Миша выпил лишнего, куролесил в Скайпе. Такое написал. Вы что, девушку не поделили?
– Я разберусь.
В нелепой женщине вдруг кончилось веселье, она потерялась среди клочковатых небес, с которыми до этого так бесконечно сживалась. Женщина посмотрела на себя со стороны – старушка, беспомощная, ссохшаяся от бессонницы, от неожиданной выходки лучшего друга сына, бездумной, дикой. Так ей казалось. Сердце кто-то ущипнул больно, потом еще раз. Надо идти в поликлинику, искать причину сердечной боли. Надо же где-то ее искать. Надевая куртку, она сказала Брусникину низким голосом:
– Но теплый дождь не бьет в стекло мокрых карет…
В поликлинике пахло бедностью, обработанной хлором. Только так. В коридорах были люди. И было пусто. У кабинета терапевта очередь жалась вдоль стен. Тоскливо отсчитывая минуты, люди, маясь привычно, ждали приема врача.
Не глядя на нелепую женщину, врач сказал:
– В сто восьмую. На ЭКГ.
Оказавшись у кабинета номер сто восемь, нелепая женщина постучала. Никто не ответил. Она дернула ручку, закрыто. Она села на жесткий диван и посмотрела налево. По коридору шел человек в белом халате. Приближаясь, он все время оглядывался назад, что-то говоря тому или тем, кто невидимо двигался за ним. Поравнявшись с нелепой женщиной, человек в белом халате пошарил в кармане халата, достал ключи. Повернув ключ в замке, он не спешил входить в кабинет. Держась за дверную ручку, он попросил кого-то:
– Только не бейте меня больно. Ладно?
Вздохнув, странный человек открыл дверь и скрылся за нею. Нелепая женщина подождала минуту и постучала.
– Да, – сказал за дверью радостный голос.
– Можно? – спросила она и вошла.
Человек в белом халате развязно заметил:
– Дела сердечные. Фарс. Буффонада. Сюр.
– Простите?
– Что же тут непонятного? Не греют миражи? Не переживайте, будут другие. И не ешьте, умоляю, чечевичную похлебку.
– Я на ЭКГ.
– Конечно. Обязательно. Сделаем быстро. Пожалуйста, на кушеточку. Приземляйтесь.
Человек в белом халате вскочил. Закрутившись в радостном танце, он затряс ладонями перед своим лицом:
– Я сделаю все быстро. Мы все сделаем быстро. Только не волнуйтесь.
К нелепой женщине вернулся смех. Засмеявшись, она сказала:
– Внимание, я приземляюсь на кушетку. Теряя последние перья.
– Начинаю, – откликнулся человек в белом халате.
Приблизив свое лицо к лицу женщины, он попросил:
– Только, прошу вас, не надо жаловаться администрации. Если что, вы сами себя ощипали. А сейчас - дышите спокойно.
Кардиограмма оказалась сносной: ничего серьезного. Нелепая женщина вернулась домой. Она приласкала Брусникина:
– Не ешь никогда чечевичной похлебки, дурачок.
Включила компьютер. Открыла Скайп. Посмотрев на грубые телеграммы, оставленные ей студенческой неприкаянной жизнью, нелепая женщина стерла наброски чужой обиды. Мираж ее молодости, затевая в облаках игру с неизвестностью, ожил.
Мобильный телефон звякнул – пришла эсэмэс от сына:
– Еду домой.
Нелепая женщина пошла на кухню – жарить красного окуня, размякшего в тепле.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments