m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Изувер

Изувер
На улице Гаражной, за вывеской «Ремонт обуви», работал мастер. В его мастерской пахло кожей и мокрой бумагой. На окнах, забытые в солнечной пыли, стояли пустые бутылки, банки с остатками клея и мятый ковшик без ручки – с присохшей к днищу бронзовой краской. Угрюмый мастер в темном халате работал медленно, но дело свое знал: заказчики были довольны.

Угрюмый умел наращивать каблуки, латать подошвы. Но не только. Иногда ему приносили не обувь, а книги с потрепанными обложками. Он, помявшись для порядка, брался за переплет. Неожиданно, как это иногда случается с сильно пьющими людьми, мастер умер. Последнее, что он успел переплести, был альбом старухи Рапириной.

Из переплетной мастерской альбом тут же попал к коллекционеру Штукеру. Он купил у Рапириной семейную реликвию – за пять советских рублей. На толстых альбомных страницах едва держались фотографии старинного рода Рапириных: большого семейства, после революции – сильно поредевшего. Точнее, почти исчезнувшего. До финальных годов брежневского застоя, именно в это время был переплетен и куплен альбом, дожила только старуха Рапирина. Небрежно усатая на старости лет, она работала машинисткой в органах госбезопасности, до самого пенсионного рубежа. Юра Штукер снимал у Рапириной комнату, но в комнате не жил, используя темное помещение с окнами во двор для хранения своей разрастающейся коллекции.
Штукер коллекционировал дореволюционное прошлое: альбомы, открытки, записные книжки и дешевые портсигары малоизвестных поэтов, письма гимназисток и дневники банковских служащих. Коллекционировал нарочито, под боком у бывшего сотрудника госбезопасности. Юра Штукер был молод. Жить ему хотелось остро и весело.

–Ха, – говорил он друзьям, – пусть полюбуются наследнички Дзержинского на тех, кого они победили. Косточку им в горло.

Но старухе Рапириной – не до коллекции Штукера. Рапирина устала дышать, скучно вокруг: из года в год синицы прилетают зимой на масло. Вьются у картонной кормушки. Кормушка оживает от ветра, ветер бьет ее о стекло: порывы природы, вечно знаменующие, вечно обещающие. Пустые. От равнодушия у старухи испортился характер.

Раньше, до старости, характер у нее не имел особых примет. Так, во всяком случае, казалось квартиранту Штукеру, когда тот пытался представить Рапирину молодой: «Ну, наверное, кто-то за ней когда-то, может быть и приударял, а она – нет: всю себя отдала энкавэдешной печатной машинке. Наверное, природа ее так слепила. Без женского тепла, без кокетства. Вся страсть, куда ей еще деваться, в усы ушла». Так думал Штукер и стеснялся своих печальных дум.

Характер у старухи испортился однажды поздней осенью. С тех пор она ни разу не включила телевизор. Картонная кормушка для синиц пустовала. Ветер, внезапно налетая, не оставлял попыток оторвать ее от окна. Квартиранту, приходившему обычно по субботам, Рапирина теперь говорила:
– Юра, покажите, что у вас в карманах.
– Ничего, Аглая Васильевна: платок носовой, очки…
Старуха вздыхала:
– Вынашивает…
Штукер волновался:
– Вы меня за Раскольникова, что ли, держите?
– Не шуми, а то прогоню… нанес барахла.
– Аглая Васильевна, я хоть завтра с вами попрощаюсь. Я к жене переехал, у нее трехкомнатная квартира.
– Женился?
– Нет еще, заявление вчера подали.
Старуха завозилась в кресле, снова перешла на вы:
– Бутылки молочные мне не сдадите? Там, на кухне. Шесть штук.
– Сдам, конечно, – весело откликался Штукер из комнаты, в которой хранилась его коллекция: старые альбомы, пожелтевшие афиши, дневники и письма – из дореволюционной мягкой жизни.

***
Покинув квартиру старухи Рапириной, Юра Штукер быстро спускался по лестнице. Он спешил к своей невесте, поэтому не заметил человека, тенью прилипшего к стене. То есть, он (боковым зрением) увидел, что здесь кто-то есть, но, увязнув в мечтах о ночном полете с невестой, не рассмотрел прилипшего к стене человека.

Прилипший к стене, помедлив немного, посмотрел вниз. Внизу стукнуло и звякнуло – это Штукер с шестью молочными бутылками вышел из подъезда. Убедившись, что подъезд пуст, человек-тень позвонил. Дверь долго не открывали, но человек слышал, слух у него был острый, что старуха близко, у двери, тоже прислушивается. Наконец старческий хриплый голос нарушил тишину:
– Кто?
– Тарасов, – назвал свою фамилию человек-тень.
И дверь открылась. Тарасов и старуха молчали. Ничего не высмотрев в глазах друг у друга, они почти одновременно шагнули: старуха – вбок, пропуская человека, а Тарасов шагнул вперед.

– Я ничего не знаю, – сказала Рапирина.
– Как же вы не знаете, разве не вы деду моему альбом в переплет отдавали? Ваш альбом, я вас, кстати, сразу узнал: на той фотографии, где вы на даче с родителями... Белый кот на веранде. Шляпки.
– Не знаю, – вцепившись костлявой рукой в угол серванта, повторила старуха.

Тарасов осмелел. Он сел на стул, сделал жест рукой, приглашающий Рапирину сесть. Старуха, с трудом отцепившись от серванта, села в старое кресло. Человек-тень выглядел моложаво: хотя цвет его щек, невинно-розовый, откровенно не совпадал с тяжелыми складками, темнеющими под глазами. Вместо глаз на лице Тарасова застыли две бесцветные каменные слезы. Если бы Рапирина не была почти слепой, она заметила бы, что человек-тень, как и она, тоже очень устал:
– Дед воевал. У него медаль за Берлин. Рядовым Тарасов прошел до Берлина. Это я вам для справки сообщаю. Батя мой, Тарасов младший, милиционер, а я, бабуля, никто. В овощном работаю, техникум не закончил. Но я от деда одно взял – всю жизнь родину люблю. Родина для меня все.
Рапирина закрыла глаза, сказала тихо:
– Хорошо.
– Одобряете? – спросил Тарасов и добавил:
– Спасибо. В таком доме живете, значит, на серьезной работе трудились. Здесь всякому квартиру не дали бы, а вы… скромно живете. Ковров нет, зато в двух комнатах. Я понимаю… понимаю.
Тарасов улыбнулся. Глядя себе под ноги, он, наконец, сознался:
– Мне дед сказал, что вашу семью, всю под корешок, расстреляли. Дед, когда за триста граммов переходил, жалел всех. Плакал. Изуверы, говорит, за что? Потом говорит: не может быть, чтобы просто так, без вины. Было за что! Надо было всех шлепнуть, чтобы пыли не осталось. Разошелся, боевой у меня дед. Жил бы еще сто лет… травят нас водкой последнего сорта, а мы пьем, ничего. Нам не жалко.
Рапирина, не открывая глаз, спросила без интереса:
– А?
Тарасов встал:
– А ничего. Я сказать пришел, что Семен Мотиков, дядя Сеня, дед Гальки, моей жены, ни в чем не виноват. Зря ты эту бумажку в альбом зашила. Он приказу подчинялся, а ты отца и мать предала, чтобы себя спасти. Я – человек рабочий, органов не боюсь, у меня за рабочих душа ноет, за дядю Сеню, за деда. Ты стрелку на себе держи. Зачем живешь?
Вопрос Тарасова повис в пустоте. Рапирина, не открывая глаз, нехотя схватила ртом воздух и застыла в своей темноте навечно. Человек-тень не знал, что успела сказать самой себе перед смертью усатая старуха. Она сказала равнодушно: «Ли… …ук, сы… ле…». Что, видимо, расшифровывается так: липовый внук, сыпучая легенда.

Тарасов вышел из подъезда. Приехал на работу. Начальник, выслушав его, спросил:
– Только Мотиков?
Тарасов кивнул:
– По остальным – прочерки.
– Тогда оставьте, как есть. Пусть плывет по течению бабушкина записка.

***
В начале 90-х годов Юра Штукер собрался в Израиль. Жена не хотела уезжать, но Юра уговорил:
– Будет тяжело, а потом – все наладится постепенно. Не думай о будущем, ты все равно его не знаешь.
– Зато ты знаешь за нас, за меня, за сына. Федя, между прочим, вообще русский.
– Сын за отцом не пропадет, мать.

Началась предотъездная суета. Собирали вещи. Что-то раздаривали, распродавали. Теща причитала:
– Авантюрист.
Перед отъездом Юра решил навести порядок в своей коллекции: большую ее часть он перевезет к Адамову, институтскому приятелю. Пусть хранит у себя. Что-то, конечно, возьмет с собой.

Штукер открыл коробку, на которой было написано «Семейные альбомы. II». Под советской газетой первым лежал альбом в несуразном дерматиновом переплете. Штукер с нежностью погладил переплет, вспомнил: как раздражая службистов, хранил у старухи Рапириной свою коллекцию (он до сих пор был уверен, что тогда, по молодости, обыграл их, что они тогда растерялись). Вспомнил, как хороша была его жена, однажды перед сном забывшая снять жемчужные сережки. Фантазируя о сережках, Юра прижал ладонь к альбому. Ему показалось, что под дерматином он почувствовал выступ. Ошибся? Нет, точно: там что-то есть. Он еще раз прошелся пальцами по переплету: ничего, гладко, выступ зачем-то померещился. Но любопытство уже захватило: «А, хрен с ним, взрежу, все равно эту дрянь надо снять, так альбом не продашь». Он надрезал переплет бритвой. Пошарив в надрезе, Юра вытянул на свет божий тетрадный лист и прочитал:

«Дело № 14945. Апраксин Федор Александрович, 1893 года рождения (мой муж). Обвинен в преступлениях, предусмотренных ст. 58/10 ч.1 и 58/11 УК РСФСР. (Из протокола № 64 заседания тройки при УНКВД по Ленинградской области). Расстрелян 29 ноября 1937 года. Приговор приведен в исполнение Семеном Петровичем Мотиковым, 1910 года рождения, ныне проживающим по адресу…».

Далее следовал адрес. За ним – еще три короткие справки, о родителях Рапириной, о ее брате инженере. Статья, дата расстрела… и все: имен других палачей Рапирина не назвала: не знала, видимо, вот и поставила прочерки. А Мотикова Семена Петровича, надо же, отыскала. Закрыв коробку, Штукер спрятал тетрадный листок в карман замшевой куртки, висевшей на стуле.
– Юрка, ты где застрял? Иди обедать, – позвала жена.
– Иду, – отозвался Штукер.
Пообедав наскоро, он заторопился из дома. Жена грустно спросила:
– Ужин отдать врагу?
– Никакому врагу не достанется рагу, – отшутился Штукер.

***
Подруга Штукера, Лиза Каткова, работала в редакции известной газеты, в отделе расследований. Штукер был в редакции своим человеком – компанейским и для дела полезным: широкий круг его знакомств, не зная препятствий, год от года расширялся. Если Каткова в поисках нужной информации вдруг выдыхалась, редактор советовал ей:
– Че ты… как эта… Штукера своего напряги, пусть подумает, это ему быстро.
И Юра выручал.

– Ты ли это? Неделю тебя не видела, – обрадовалась Штукеру Лиза.
Юра поцеловал Лизу в ухо. Лиза сказала:
– Допишу последний абзац, а потом пойдем, куда скажешь, но лучше давай не пойдем…
– А поедем, – уточнил Штукер.
Он достал из кармана тетрадный лист старухи Рапириной:
– Мы поедем с тобой вот по этому адресу, прогуляемся до настоящего палача.
Лиза, прочитав написанное Рапириной, удивилась:
– Да он помер, наверное, твой изувер Мотиков. От пьянки, например.
– Поджилкой чувствую, что жив.
– Ну, раз жив... подожди, я главному скажу. Надо, чтобы он одобрил.
Лиза вышла. Штукер подумал о ней: «Красавица народная, ух».

Главный редактор не просто одобрил затею Штукера, он дал машину, которая, скача по ухабистым дорогам, за два часа довезла Штукера и Лизу до деревни со странным названием Тишистая. В ней, если верить старухиной наводке, жил рядовой палач Семен Петрович Мотиков.

Деревня расходилась на три улицы. На третьей, в предпоследнем доме, почти у самой горы, изувер Мотиков скрывался от человечества за изъеденными временем стенами. Дом изувера, немного покосившись влево, выглядел заброшенным. Двор, заросший крапивой, шевелился от дождя.
Лиза засмеялась тихо:
– Мне через неделю в Австрию лететь. Представляешь?
– Ты посмотри вокруг: какая Австрия? Нет такой страны, – ответил Штукер.
– Здесь кажется, что ничего нет.
Дверь дома была открыта. Они вошли в темный коридор, упиравшийся в светлое пространство кухни. На кухне сидела женщина в вязаной кофте. Не шевелясь, она смотрела телевизор.
Штукер спросил:
– Здесь живет Семен Мотиков?
Лиза улыбнулась женщине:
– Добрый день.
Женщина удивленно посмотрела на вошедших:
– Да тут он, в комнате, за шкафом. Не встает уже второй месяц. Отходит. Все понимает, только без слов… не говорит. А что?
– Мы из газеты. Пишем о сталинских чистках, – сообщил женщине Штукер. Лиза хотела достать удостоверение, но Юра, многозначительно вытаращив глаза, ее остановил. Женщина кивнула:
– Пойду к себе. Я – соседка. Рядом у меня дом. Священника ему надо. На завтра пригласила.

***
За шкафом на железной кровати лежал сухой старик в белой майке. На майку старика, держась на тонкой золотой веревочке, прилег нательный выцветший крест.
–Семен Петрович, вы меня слышите? – спросил старика Штукер.
Голова старика затряслась, из горла вышло:
– Ы…
– По-моему, он нервничает, душно, – сказала Лиза.
Юра, придвинув к кровати Мотикова деревянный табурет, сел. Разные мысли крутились в его голове. Его смущали добрые глаза Мотикова, смотревшие на Юру с маразматическим восхищением. «Хорош изувер», – подумал Штукер. Неожиданно для самого себя, он спросил Мотикова:
– Ты когда у ямы людей расстреливал, тебе страшно было? Когда они на коленях, а ты их – в затылок?
Мотиков кивнул. Или это голова у него просто тряслась – мелко, вверх – вниз, вверх вниз.

– Я выйду, – сказала Штукеру Лиза. – На улице тебя подожду.

Юра чувствовал, что отвращение к Мотикову мешает ему дышать. Но что-то еще чувствовал Юра: он чувствовал жалость, которую отчаянно пытался прижать фактом расстрела, добытым из семейного альбома машинистки Рапириной. Штукер решил: «Сорву с него крест, Бога он не заслужил». Он наклонился над стариком, взялся за золотую веревочку с крестом. Дернул.
– Ты, ты, ты, – повторял Мотиков, холодным пальцем тыча Штукеру в грудь.
Юра увидел, что старик плачет – не слезами, рот у старика перекосился от страха смерти. Штукер почему-то оглянулся. На мгновение ему показалось, что на полу, у окна, он увидел что-то знакомое. Он снова посмотрел.

У окна стояла корзина, из которой выглядывали пустые молочные бутылки. Юре захотелось пересчитать бутылки – убедиться, что их в корзине шесть. Но он удержался. «Идите вы… меня с вами нет», – сказал Штукер не вслух. Минуту он смотрел на себя со стороны. То есть, не он на себя смотрел, а кто-то, взявший под защиту Рапирину и этого слюнявого изувера, смотрел на Штукера внимательно.

Юра взял Мотикова за руку. Холодные пальцы старика шевельнулись. Штукер положил на ладонь Мотикова крест, помог его пальцам свернуться в кулак. Сжал холодный кулак своими теплыми пальцами. И вышел.

Лиза курила пятую сигарету и смотрела куда-то в сторону.
– Представляешь, я ему руку пожал, – сказал Штукер.
– Я бы не смогла.
Лиза кинула в крапиву окурок:
– Ну что, едем?

***
В квартире Лизы Катковой, как всегда, накурено. Хозяйка быстро щелкает по клавиатуре: пишет статью, рабочее название которой – «Изувер» – начинает рассказ о жизни рядового палача Семена Мотикова. Слева от компьютера лежит семейный альбом старухи Рапириной, открывший Юре Штукеру главную тайну жизни. Справа – словарь Ожегова, раскрытый на букве «И». «Изувер, – сообщает словарь Ожегова, – человек, доходящий до крайней, дикой жестокости [первонач. из религиозной нетерпимости]».
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments