?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Flag Next Entry
Розамунда моя, Розамунда
m_v_dmitrieva
Розамунда моя, Розамунда

– Это, птички, вам, – сказала Роза, высыпая крошки на могильную плиту.
Она, помня о расписании редких маршрутных такси, все успела: почистила пучком сухой травы серый могильный камень, поправила пластиковый кувшинчик. Вырыв детской лопаткой небольшую ямку в мокром песке, Роза поставила в нее кувшинчик. Исчезнувший в песке почти наполовину, он был полон мутной воды. В кувшинчик она опустила, сломав пополам стебли, четыре гвоздики.
– Ну все, папа, я пошла, – выдохнула Роза.

Не спеша, время от времени останавливаясь, чтобы отдышаться (сердце плюс подагра), Роза шла по главной кладбищенской аллее. Розу обогнал человек в серой клетчатой кепке. Обогнав ее, он обернулся, глядя внимательно, даже прищурившись, куда-то за спину Розы. Роза тоже обернулась: за ее спиной шумели березы, краснели искусственные цветы в овалах могильных венков, двое кладбищенских рабочих в темно-зеленых спецовках тихо разговаривали у свежей могилы... Что он там увидел? Она снова пошла вперед. Человек в серой клетчатой кепке уже добежал до кладбищенских ворот, он почти исчез.

***
Дома у Розы накрыт стол. Соседка пришла помянуть папу Розы, умершего год назад. У соседки, учительницы на пенсии, лицо печальное, бледное:
– Сегодня давление упало… Розочка, какая вы молодец, так изящно все у вас, с любовью, – говорит соседка, усаживаясь за стол, накрытый праздничной скатертью.
– Что вы, спасибо, Фирочка, – Роза довольна. – Все на скорую руку: немного колбаски, салат сама изобрела, но в основе – итальянский рецепт… заправка лимонная… только без анчоусов… анчоусы я пропустила.
– Так и без анчоусов хорошо. У вас все так хорошо… аккуратно.
Соседка вздохнула и огляделась:
– Где же папа ваш?
– Ах да, фотография, конечно. Сейчас помянем и я вам покажу…

Помянули, едва пригубив вина из тонких бокалов. Фирочка схватилась рукой за горло:
– Какое терпкое.
– Чилийское. Мне вчера из архива прислали, Борис Трофимович прислал. Он папиным архивом занимался, папа ему доверял. Я его звала, но он занят, у него конференция в Париже, надо ехать.
– Это хорошо, что ваш папа вернулся, что вы встретились после стольких лет разлуки… хорошо, что занавес пал, железный. Мой Женя уехал в Америку, но я спокойна: всегда на связи – скайп, интернет. Этим летом к ним собираюсь, Наташа третьим беременна, а Фира маленькая – настоящая американка, зубки блестят, улыбается: «Бабушка, мы тебя ждем». Ой, что-то в желудке нехорошо, это от вина…
Роза засуетилась:
– Угольных таблеток… сейчас…
Соседка запила угольные таблетки водой:
– Совсем я плохая стала… Женя зовет в Америку насовсем, надо ехать, надо уже. Я пересяду в кресло, ладно?
Фирочка села в мягкое и низкое кресло.
– Сейчас папу покажу, – сказала Роза.

Она открыла стеклянные дверцы книжного шкафа. Достала пухлую папку:
– Никак фотографии не разберу, все собираюсь. Вот смотрите, это папа, незадолго до ареста. В ресторане с Тикушиным, по-моему, с архитектором. Они вместе работали в лаборатории цвета. Тикушин папу ценил, говорил, что у папы уникальная способность к… моделированию реальности… в 20-е годы это было очень актуально – цветовые схемы, фокусная точка, учение о насыщенности. Надо было ковать новый дух в стране и папа для большевиков – находка. Им такие люди были нужны, вот так.
Говоря «вот так», Роза потрясла в воздухе своим кулаком.
Фирочка разглядывала фотографию:
– Какой большой у него лоб… волевой подбородок.
Роза гордилась:
– Шесть языков знал, память была уникальная: папа книгу открывал и текст запоминал, страницами, слово в слово. Он все отражения улавливал, свет для папы был инструментом, а папа – его лучом. Поэтому он не мог долго быть с красными, белый он… сын псаломщика, папа был изначально белый. Фирочка, вы возьмите у меня папку. Смотрите, а я вам буду рассказывать…
– Хорошо, Розочка. Ой, а это вы с мамой? А почему мама такая грустная?
– Да, здесь мне три года. Это папу уже арестовали, наверное. Вы знаете, я же его молодым плохо помню. Помню, как он купил мне зайца, маленькую такую игрушку – чудо. Папа называл меня Розамундой. У нас еще до войны была патефонная пластинка. В 1938 году, мама рассказывала, папа принес домой «Розамунду», мелодию… ее исполнял… подождите… Вилль Глае, такой аккордионист. Папа, когда его неожиданно, в 1938 году, выпустили из лубянской тюрьмы, все повторял, глядя на меня: «Розамунда, моя, Розамунда». Как будто знал, что мы с ним долго не увидимся. Мама говорила, что папа был против моего имени: он хотел, чтобы меня назвали Анной. Это мама настояла на имени Роза.
Фирочка задумалась:
– Это та «Розамунда», которая в фильме? В «Покровских воротах» ее Савва Игнатьевич поет: «Розамунда, путь подытожили весь, Розамунда, делать нам нечего здесь, Розамунда, ждет меня город родной, час прощанья, Розамунда, уезжаем мы домой»…

Пока соседка пела, лицо у Розы сделалось немного надменным. Ей стало неприятно от того, что Фирочка так увлеклась пением, что так некстати обнаружила знание отечественного кинематографа. «Слуха совсем у нее нет», – подумала Роза.
– А это… ваш папа перед самой войной? – разглядывая следующую фотографию, спросила примирительно Фирочка.
– Да, это перед войной, – уже как-то неохотно поддерживая разговор, сказала Роза.
– В дверь, по-моему, звонят, – заметила Фирочка.
Роза прислушалась. В дверь действительно звонили: раз, два, три.
– Неужели Борис Трофимович перед конференцией ко мне вырвался? – удивилась Роза и поспешила к двери.

За дверью, раздуваясь от оптических возможностей дверного глазка, стоял неизвестный молодой человек в клетчатой кепке. Человек не просто стоял: он переминался с ноги на ногу так, как будто куда-то спешил. Розе показалось, что именно его она видела сегодня на главной аллее кладбища. Она подумала: «Он или не он?». И открыла дверь.
Человек в кепке немедленно достал из кармана удостоверение:
– Здравствуйте, обозреватель исторического журнала «Пепел» Артем Ильич Романов. Простите, решился на личный визит. Пришел без приглашения, так как в планах нашей редакции – статья о вашем отце, Брохновицком Александре Николаевиче.
– Входите, только я ничем вам помочь не смогу. Архив моего отца, весь, передан государству. Хранится в госархиве, им занимается Борис Трофимович Зуев, архив описан, так что…
Артем Ильич повесил кепку на вешалку и достал из кармана значок. На значке желтели три буквы – РОА.
– Мне вчера один коллекционер подарил, – сказал Артем Ильич. – Я видел архив Брохновицкого, работал с ним. Борис Трофимович, спасибо ему, очень мне помог. Как хорошо отец ваш заметил про социализм, что он, социализм, есть способ отрешения основной массы населения России от доступа к основным ресурсам. Как верно! Но у меня, понимаете, остались вопросы. Я их хотел Борису Трофимовичу адресовать, но Борис Трофимович уехал в Париж, на конференцию. В среду статью сдавать, а в голове созрела гипотеза, она давит на меня, ее надо бы срочно опровергнуть, вот я и пришел к вам.
Договорил Артем Ильич уже в комнате. Увидев соседку, сидящую в кресле с папкой на коленях, он кивнул головой:
– Здрасьте…
– Соседка моя, Эсфирь Соломоновна. Фирочка, это корреспондент из журнала, занят статьей о папе, – сообщила Роза.
– Обозреватель журнала «Пепел», Артем Ильич Романов, – отрекомендовался Артем Ильич.
– Розочка, я, пожалуй, пойду домой, не обижайтесь, что почти ничего не попробовала. Главное, что вспомнили, посидели, – говорила Фирочка, держась, как сфинкс, за подлокотники кресла. Она и не думала вставать.
– Нет, Фирочка, прошу вас, останьтесь, не думаю, что наш с корреспондентом разговор будет долгим. А вы не стойте, садитесь к столу, я вам сейчас тарелку принесу, – обращаясь к Романову, сказала Роза и ушла на кухню.

– Благодарю, благодарю, – ответил Артем Ильич и сел за стол:
– Скажите, Эсфирь Соломоновна, вы Александра Николаевича Брохновицкого знали? Он же здесь, в этой квартире, жил последний год своей жизни? Каким он вернулся из Америки?
Фирочка, вдруг порозовев, ответила:
– Посвежевшим. Там ему лучше было, чем здесь. Там он жил, а здесь… что здесь? Тюрьма, лагерь, расстрел… вот что здесь его ожидало бы, вернись он раньше. Думаете это легко, больше пятидесяти лет быть в разлуке с семьей? Человек столько сделал: два института организовал, в Германии и в США, писал откровенно про сталинские лагеря, собрал уникальный архив той, зарубежной России. Что же он, не заслужил умереть на своей земле?
– Я этого не говорил, я вообще считаю Александра Николаевича человеком крайней одаренности и… патриотом: сын псаломщика, выбрался из глухой деревни, учился, защитил диссертацию, работал в лаборатории цвета с самим Тикушиным, пережил арест и страшные пытки. Вы же знаете, конечно, что его следователь на Лубянке в висок ударил, пресс-папье, а он… выпустили Брохновицкого и… война. Вторая ударная армия под командованием генерал-лейтенанта Андрея Андреевича Власова, ел лошадей, попав в немецкое окружение. Потом – концлагерь под Винницей, РОА – русская освободительная армия, борьба с большевизмом, да. Смена фамилии, жизнь в Европе… затем в Америке… спасибо, я на самом деле, совсем не голоден, – обратился Романов к Розе, поставившей перед ним тарелку.

Тарелка так и осталась пустой. Артем Ильич крутил в своей голове чужое колесо судьбы. До еды ли здесь, когда так необычно сложилась для одного человека игра с системой. Он ее обошел, победил. Артем Ильич желал знать точный рецепт этой победы.
– Вот Вы скажите, Роза Александровна, – осторожно, словно разбегаясь для прыжка, начал Артем Ильич, – ваш отец случайно не говорил вам о своих возможных связях с внешней разведкой СССР?
– Нет, не говорил. Мой отец прожил сложную жизнь. Без меня. Он вернулся в Россию глубоким стариком, но разума не потерял.
– Роза, я ждала этого вопроса! Я знала, что он его задаст, – Фирочка закрыла лицо руками. – Сколько дури у людей в голове, сколько подлой решимости до всего дознаться, во всем найти заговор. Вы, видно, из тех, кто думает, что раввины скрывают правду о своих контактах с инопланетянами? Так вот я вам совершенно ответственно заявляю, что вам, да, вам, даже если бы такие контакты и были, ничего, ни единого слова, нельзя про них говорить. Бесполезно, как кидать шишки в кисель.
– Эсфирь Соломоновна, я не из таких, уверяю вас, вы ошиблись, – засмеялся Романов и покраснел (ему послышалось - "кидать кишки в кисель"). – Мне нужно понять, как человек, правая рука Власова, избежал советской мести. Сначала его, не признавшего обвинений в свой адрес, отпускает Лубянка… потом – волшебное спасение, югославские документы, жизнь в американской зоне оккупации Германии, в Мюнхене. Под чужой фамилией. И никто не ищет, не добивается его выдачи.
– Из лубянской тюрьмы его не просто так отпустили. Вы лучше меня знаете, что в то время, в 1938 году, сняли Ежова, на его место пришел Берия. И отца, так удачно сложилось, оправдали... в этом промежутке. Не только его, – сказала Роза и добавила:
– Вы зря пришли. Понимаете, я рано осталась без отца, у мамы был трудный характер, жили мы… не просто. Никто не знал, что папа жив. Он считался пропавшим без вести. Мама умерла в семьдесят шестом. В 1992 году я получила от папы первое письмо. Как вам описать, что я почувствовала? Слово «радость» здесь не подходит, это, знаете, такой разлом… разлом всего…

Роза замолчала. Пока она говорила, она придумала себе защиту. Этой защитой служило воспоминание о первой встрече с отцом. В аэропорту она увидела высокого серебряного старика, дочь и отец сразу узнали друг друга: Розамунда, моя, Розамунда. В последний год своей жизни серебряный старик ни разу не заплакал. Вернувшись на родину, папа сказал: «Врачи предупредили, у меня в запасе – год жизни, не больше, я прошел по кольцу, Роза. Я никогда не интересовался хвостом змеи, потому что она держит его там, где яд, в своей пасти. В пасти я не прижился, так зачем мне ее хвост?».

В наступившей тишине Фирочка выбралась из мягкого и низкого кресла, открыла шкаф и положила в его глубину пухлую папку, постояла у шкафа, разглядывая фотографию маленького мальчика с раскрытой книгой в руках, сына Розы, умершего в шесть лет от лейкемии. Потом, что-то прошептав своему Богу, она двинулась на Романова.

Артем Ильич, почувствовав, что нужно уходить, не мог уйти просто так. Вскочив из-за стола, он, пятясь к двери, говорил почти скороговоркой, искренне:
– Так не бывает, это просто так не бывает, чтобы такая судьба, чтобы человеку так везло, чтобы он везде, крУгом, прошелся и вернулся сюда, назад… с архивом РОА, с… американскими зубами. Мне… я от вас и не ждал никаких откровений, я посмотреть хотел, как это у него… хорошо ли… в личном плане… в конце… сложилось…
– Посмотрели? – наступая на Романова, спросила Фирочка.
Артем Ильич едва успел схватить свою клетчатую кепку. Выскочив за дверь, он крикнул:
– Вопросы будут всегда!
– Вопросы – да. Ты, спирохета, нет, – закрывая за Романовым дверь, сказала Фирочка.
Вернувшись в комнату, она спросила Розу:
– Зачем вы грустите, Розочка? Это же целиковый, как говорила моя бабушка, болван. А вы грустите, как будто он вас ограбил. Плюйте на таких, это всем полезно.
Роза, глядя на пустую тарелку гостя, сказала:
– Папа говорил, что у меня еще будут испытания. Сбывается вот.

***
Оставшись одна, Роза мыла на кухне посуду, мыла и думала о нечаянном госте, возникшем, такой получился каламбур, из неизвестного ей журнала, из «Пепла». Роза мучилась. Зачем она врала Фирочке про «Розамунду»? Не было никакой патефонной пластинки, не было даже чудесного зайца, якобы подаренного ей папой. И слов «Розамунда моя, Розамунда», повторяемых часто, тоже не было. Роза вообще не помнила своего отца. Того – молодого – отца, который ушел от нее на целую жизнь. Серебряный старик, вернувшийся на родину умирать, Александр Николаевич Брохновицкий, автор десяти книг и владелец бесценного архива, только сейчас, после своей смерти, как-то совпал с биографией Розы. Он постепенно приближался к ее сердцу, но все еще, как будто оберегая ее от чего-то, оставался чужим. «Фира, наверное, не зря пела песню из “Покровских ворот”, она все поняла, а я нет», – подумала Роза, поливая из красной лейки цветущую буйно фиалку.

Зазвонил телефон. Роза сняла трубку.
– Я волнуюсь, – сказала трубка голосом соседки Фирочки. – Сейчас по телевизору сказали, что «Братья Карамазовы» в постановке Ланского – почти шедевр. Розочка, голубь вы мой, надо идти!