m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Сад графини Егоровой

Сад графини Егоровой
В. Ш.

– Бог – немилосердный. Или милосердный? А? – волновался Попов.
– По-всякому бывает у нашего бога, не угадаешь, – отвечал Соколов, внимательно разглядывая бронзовый подсвечник.

Подсвечник, крикливая вещь, привлекал внимание любого, кто входил в отдел русской истории девятнадцатого века, в комнату номер три, захламленную уютно: рваными папками, старыми скоросшивателями, грузинскими сувенирами – глиняными вазочками (одна с карандашами, другая – с цветами бессмертника), коробками со старинными фотографиями, укрытыми пожелтевшей прозрачной бумагой. Абы как.

Соколов изучал подсвечник, реконструируя в своем воображении его былое великолепие и немного тяготясь навязчивым смыслом, порождаемым сравнением двух жизней бездушного предмета, прошлой и нынешней. Подсвечник многое повидал: его роняли (не раз) и от этого на нем – светлые ямки. Подсвечник никогда не чистили: младенческие тела верхних амуров, порхавших в цветочных гирляндах, почти исчезли в восковых слезливых наростах. В младенческих складках нижних амуров, в раскинутых навстречу радости пухлых бронзовых ручках, чернела настырная копоть. Голову богини, Дианы-охотницы, время накрыло кривым париком из воска. На бронзовом животе богини какой-то пошляк нацарапал тонко: «Жду – в 13.30».

– Да, – продолжал волноваться Попов, – почерк у нашей графини, завитушка на завитушке. Нет, первый абзац – еще ничего, разобрать можно. Вот послушай: «Дорогой друг! Вчера начала писать тебе подробное письмо, но отвлеклась. Манюшка так и не закончила с бисером. Я (уже и не помню, когда!) просила ее перебрать бисер: фиалковый с чайной розой – в две шкатулки. Я выбранила противную Манюшку: мне так хотелось докончить с твоим кисетом. Уже сейчас видно, что чудо выходит вещь. Выбранив Манюшку, я осталась совсем без сил. Все силы у меня забрала перебранка с проклятой девкой! Молилась, бросив начатое к тебе письмо в огонь…».
Попов замолчал. Соколов спросил:
– Первый абзац кончился?
– Первый кончился, потому что короткий. Дальше – графиня переходит к теологическим размышлениям и рука у нее, видимо, дрожит от избыточного увлечения хересом.
– Что во втором? – поинтересовался Соколов.
– Слишком длинный абзац, я застрял в самом его начале, никак не пойму, что она пишет, эта жеманная бандитка Егорова: то ли «бог не знает прямых ответов: о, этот бог… хотя зачем я ропщу? Скажи, мой друг, зачем? Ах, нам, грешным, все же уготован наш вечный ад», то ли – «нам, грешным, все же уготован наш вечный сад». Какой-то завиток лишний лег на «а», смотри, как будто «а»…
– Ад, конечно, ад, – всхлипнул Соколов и достал носовой платок. (Вчера он обедал с женой на даче: отмечали вдвоем, скромно, годовщину свадьбы. И, похоже, Соколов простудился. «Зато, – утешал себя Соколов, – рыба была хороша: форель на углях»).

Попов, не отрываясь от письма графини, сомневался между адом и садом:
– Так и сад – тоже подходит. Дальше-то у нее вот что: «Бродить нам, грешным, вечно в тех кущах, будто мы на Земле их, в иные часы, не видывали. О, эта мокрая сирень. Я всегда ее представляю мокрой, но более, увы, не жду грозы». Ну?
Соколов встал и похлопал себя ладонями по щекам:
– У Пушкина – «урыльник», у государя – «будильник». Пошли, Попов, а то на мою картину надо смотреть до окончательного заката, после – уже не надо. Не та будет картина. Идем, закрывай свою лавочку.
Попов открыл папку и положил в нее лист, на котором густели завитушки графини Егоровой, жены помещика Саратовской губернии Егорова. Закрыв папку, Попов спросил сам себя:
– Когда же я с этим письмом закончу? Завтра надо копии сдавать, две недели копался в эпистолярии графини, медленно идет работа. Еще три письма осталось, не считая этого… с адом. Итого – пять листов бабских мучений: графиня вдали от любовника, наедине с хересом. В глуши, среди недружелюбной русской природы. Март, бляха-муха, конец девятнадцатого века.
– Любила она херес? – спросил Соколов, ковыряя воск на подсвечнике.
– Еще как! – обрадовался Попов. – Это, знаешь, чистейший факт. Пять лет, по-моему, назад наш архив приобрел у какого-то саратовского таксиста три тетради – дневник ее мужа. Тюфяк был помещик Егоров. В тетради каждая вторая запись заканчивается так: «Голубушка заперлась. Не пускает. Херес снова в избытке. Помоги Господи».
– Унылый рефрен. А письма Егоровой, они откуда?
– Правнук ее любовника, ресторатор, привез из Франции. Постный такой, чистенький.
Говоря о правнуке любовника графини Егоровой, Попов разозлился.

Весенний ветер нечаянно впорхнул в архив, в комнату номер три, растревожил, едва уловимым запахом весенней земли, сонную теплоту архива, последнего пристанища всякой дворянской жизни.
Соколов блаженно раздул ноздри:
– Весной, черт возьми, пахнет. Люби меня, смущенная богиня, как я тебя… и так далее. А этот, которому она писала, получил кисет, вышитый бисером?
Попов закрыл форточку, потушил в комнате свет. В темноте его голос сделался равнодушным:
– Кисет Демьянке достался, кучеру Егоровых.
Соколов, уже в узком коридоре архива, не глядя на Попова, запиравшего дверь комнаты номер три на два расшатанных замка, весело размышлял о чужих любовных сплетениях:
– Порывы графини не знали границ. Снизошла, значит, и до Демьянки…
Тут он вздрогнул, так как услышал неожиданно бодрый голос Попова.
– Здрасьте, Аргентина Михайловна, – нежно улыбнувшись пустоте, бодро сказал Попов. Соколов оглянулся. По коридору тихо плыла дама в малахитовом сарафане. Поравнявшись с Поповым, она погладила его широкой рукой по спине:
– Копии писем Егоровой, Андрюша, я жду. Завтра начнем работать над комментариями.
– Само собой, – ответил Попов.
«Как это он, оказывается, умеет, нежно и уверенно», – заметил про себя Соколов.
Дама исчезла. Попов посуровел. В его лице появились бронзовые оттенки служебного соответствия. Он строго посмотрел на Соколова:
– Документальных подтверждений связи графини с кучером нет. Скорее всего, кисет был украден… тем же кучером. Во время болезни графини прислуга тащила все, что плохо лежало. Само собой, плохо лежало все. Так им казалось. Одних подштанников и прочих портков батистовых, если верить дневнику графа, унесли на тридцать пять рублей. А там и революция, со всеми ее последствиями.
– Ну да, революция… Аргентина, – пошутил Соколов.
Попов размяк, так как не умел быть суровым долго, и шепотом продолжил шутку:
– Она до сих пор пожирает своих детей.

На улице ветер весны захватил Попова: ему казалось, что он забыл о письмах графини Егоровой. Он верил, что забыл о своей работе, о комнате номер три, в которой он десять лет работал старшим научным сотрудником отдела русской истории девятнадцатого века: собирал, расшифровывал, комментировал, описывал и переводил.
Попов верил в свою уличную свободу, а раз верил, значит, и правда, был свободен. Сейчас он просто уличный человек по фамилии Попов, не имеющий ничего настоящего. Настоящее поглощено вчерашним, будущее скачет воробьем по размытому пейзажу русской весны. Соколов обещал показать ему необычную картину, а Соколов никогда не приходил зря.
Соколов торопился:
– Надо машину поймать, солнце уже садится.
– Ничего, успеем. Дойдем, – обещал Соколову Попов.
– Смотри-ка, какой оптимист.

За забором бывшего строительного комбината, стараниями рациональных движений капитала, получился настоящий пустырь: за полуразрушенным двухэтажным бараком начинался вид на реку, на холмы, по которым взбирался город, старый город, весь почти деревянный.
– Пришли, – сказал Соколов. – Теперь смотри туда, на дома.
И Попов стал смотреть. Он ничего не видел, но смотреть не уставал. Ему нравилась такая отстраненность, он к ней привык. Он всегда смотрел на тот берег, где его самого не было, – с этого берега, где он все-таки был. Работа его заключалась в этом смотрении. Смиренная работа. Попов мысленно вернулся к письму графини Егоровой. «Наверное, у нее в письме – сад. Одно слово, а как все меняет», – думал Попов.

– Вот, вот, сейчас, – заклинал пейзаж Соколов.
Попов увидел: в окне одного дома, ударившись крепким мячом о стекло, сгустилось уходящее солнце. Солнце сгустилось в окне и пропало, и само окно пропало. Пропали и другие окна, старый город, в ожидании дождя, укрылся вечером.
– Видел! Ты видел? Запомнил? – горячился Соколов.
– Видел, – неохотно признался Попов, ему почему-то не хотелось делиться с Соколовым своим наблюдением.
Соколов достал сигареты и закурил.
– Вечер продолжается, – сказал он. – Впереди – искусство.

В мастерской Соколова холодно. Попов бывал в этой просторной келье, и не раз. Вся задушевная жизнь Соколова проходила в мастерской. Среди картин здесь иногда появлялась рыжеволосая женщина. Появлялась, а потом пропадала. И появлялась снова, беспорядочно и внережимно, на картинах и тенью – среди них. Попов смущался и одновременно гордился ею, как будто это у него было две жизни и две женщины: чуть надменная, застывшая в юности, жена и рыжеволосая вечная натурщица. Вот и сейчас, войдя в мастерскую, он тут же почувствовал, что рыжеволосая здесь – она смотрела на него с широкого холста, лежа на синем покрывале неба. Сейчас у нее – бронзовое тело, а в прошлый раз – «Обнаженная в зеленом кресле» – она была перекличкой с Ренуаром. Парижский хлеб, созданный из неожиданного розового света.

Заметив, что Попов застыл перед рыжеволосой бронзой, Соколов запротестовал:
– Нет, это все неважно. Ты посмотри сюда.
Попов посмотрел на небольшой пейзаж и узнал в нем старый город с мгновенным солнцем в окне. Ему захотелось сказать так:
– А ты знаешь, Соколов, у графини Егоровой в письме, все же, сад. Она именно сад в письме вспоминает.
Но он не сказал.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Настольная лампа

    День — в сумраке. За окном идет дождь, синицы утром прилетали. Не выключаю настольную лампу. Кроме писем — чтение книги О. Лекманова, М. Свердлова и…

  • Метель

    В Москве то солнце, то метель... из окна библиотеки, оторвавшись от рукописи, хорошо смотреть на непогоду, как будто она что-то обещает, эта…

  • Чехов, любовь и ветер

    Мне не нравится помещение слова "придти" в тот резервуар, где плескаются неправильные слова. Все же два слова, "прийти" и "придти", существуют и не…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments