m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Конец света наступил в феврале

Конец света наступил в феврале

Коля хрустел редиской. Редиска, израильский продукт, радовала Колю. Неисправимый оптимист с исключительно светлыми глазами, он радовался всему, даже одинокому вечеру. Даже редиске. Пока оптимист хрустел, воскресная тишина в квартире шустро лепила из подручного материала несчастного Колиного двойника.

Вчера Коля ехал в электричке и, как обычно, придумал себе увлечение. Вчера он сам для себя назывался сборщиком речевых обрывков. Много речевых обрывков насобирал Коля в электричке (пока ехал в Красково к немощной тете – травить тараканов). Народу в вагоне было много. Коля, делая вид, что читает «Анну Каренину», прислушивался. Слова, то метались между людьми – «инвалид… фашист… на тебя… дома сиди… инвалид», то плавали, скомканные до междометий, то скакали – «носки, носки».

Коллекция речевых обрывков у Коли получилась внушительная, но к вечеру она - почти вся - стерлась в его, слишком подвижной, памяти. У оптимистов – сумбурная память, информация в ней особо не держится, так и норовит стушеваться – спрятаться крепко, чтобы никто не достал.

Да и тетя – не сахар. Дотошная старушка. После того как тараканы, приморенные новинкой – самым последним средством борьбы с домашними насекомыми, в панике отошли в мир иной, Коля и дотошная старушка пили чай в остуженной открытыми окнами комнате. Тетя, щурясь недобро, спросила:
– И кого хотят поставить на Лубянской площади?
– Владимира Красно Солнышко, – ответил Коля.
– Кого? – удивилась тетя.
– Князя.
– Красного князя?
– Обычного. Прозвище у него – Красное Солнышко. Якобы.
– Почему – красное?
– Так его в былинах назвали… это тот, который христианство выбрал для Руси.
Тетя перестала щуриться и тихо засмеялась:
– Железная былина.
Засмеялся и Коля:
– Фантастика в реальности, тетя Наташа!
Тетя увлеклась сухим печеньем, разжевала его как следует и снова разозлилась:
– Не нам судить. Пусть чего хотят. А ты, давай, женись, маньяк. Квасу привез?
– Нет, забыл. Мне уже бежать надо, пора. Зебра приходила?
– Приходила. Воровка.
– Очки нашла?
– А как же… сама и подложила. Испугалась, что я закричу: «Социальные работники догола раздели уже! Догола!». Я только сказала: «Вы такая симпатичная». Она сразу все поняла.
Тетя Наташа замолчала. Коля вздохнул – примирительно. Он жалел не тетю, а зебру – социальную работницу. За пять лет хождения к дотошной старушке работница претерпела по всем возможным пунктам, от а до я. Тетя называла ее то зеброй, то прыткой козлицей. То – доброй женщиной, старательной в принципе, если исключить несвежую селедку, которая однажды пряталась в красивой банке, принесенной коварной зеброй из самого ближайшего магазина. Не просто так зебра купила селедку, а из подлости. И так далее, без берегов.

– Все зимнее унесла: штаны теплые, юбку темную, шапку синюю… не хочу о ней говорить.

Когда Коля, изведя тараканов в квартире тети и наглядевшись на тетину жесткую старость, вышел из подъезда тетиного хрущевского дома, в его памяти осталось только два речевых обрывка, услышанных в вагоне электрички. Первый пришел в его коллекцию от продавца детских книг. Рекламируя русские народные сказки, продавец, качаясь вместе с вагоном, предупреждал: «В каждой русской сказке вы найдете отборный душевный юмор». Второй обрывок Коле подарил мальчик лет восьми. Прижавшись к маминому боку, он спросил: «И через сколько нам еще ехать?».

Сегодня, воскресным утром, Коля, неисправимый оптимист, придумал себе новую игру: он, предположим, приезжий. Не житель Москвы, а ее счастливый гость, накопивший денег на поездку в столицу. И так, приезжим, Коля начал свободный день.

Около Большого театра Коля замер в восхищении: в детстве бабушка отдала его в музыкальную школу, Коле купили скрипку. На трех уроках подряд Коля вел себя безобразно (он слабо помнил, но бабушка помнила хорошо – «безобразно, на трех уроках подряд»). Он прыгал и вертелся вокруг пианино, не поддаваясь на мягкие увещевания интеллигентного педагога в черном галстуке (галстук педагога, как ни странно, Коля помнил). Три дня Колиной музыкальной жизни закончились, бабушку попросили навсегда забрать внука из музыкальной школы. Бабушка, тогда еще на что-то надеясь, думала, что Колина живость вот-вот пройдет, поэтому она взяла в музыкальной школе справку. В ней сообщалось о том, что ее внук, Николай Карасев, посещал занятия в музыкальной школе № 123 с такого-то по такое-то: то есть, ровно три дня. Смешная бабушка, смешная справка. Смешной Коля стоит на площади перед Большим театром и чувствует себя счастливейшим человеком на Земле: площадь никогда его не вспомнит, он ничего ей не должен. Коля приготовился услышать музыку. Ему показалось, что он ее слышит, печальную сверхчувствительную мелодию, посвященную всем бабушкам и Колиной бабушке – тоже.

– Цистит, мать. Цистит – это надолго, – сказала мимо проходившая женщина другой женщине.

Коля вспомнил, что скоро Масленица. Он пошел к Кузнецкому мосту.

На улице Кузнецкий мост Коля наблюдал, как рабочие монтируют деревянные однотипные домики – праздничный масленичный городок. Коля проголодался и открыл стеклянную дверь кафе. В кафе почти не было посетителей. Только двое сидели на диване и целовались. Коля купил сэндвич с тунцом и кофе, сел у окна и стал смотреть на улицу.

Прохожие нравились Коле, он пил кофе в тепле. Мама часто ему говорила: «Жизнь проходит, а ты остаешься». Чувство проходящей жизни захватило: Коля увидел себя в старости – владельцем швейцарской гостиницы, мини-отеля с загадочной, обшитой дубовыми панелями, столовой, где так любят вечером собираться постояльцы. А Коля? Он – грузный старик в белой рубашке, хозяин, отвечающий в этой жизни за упорядоченность и покой.

Протирая белым полотенцем безупречный бокал, Коля, хозяин отеля, говорит с писателем, например… с Синклером Льюисом, об американской литературе. Льюис, например, вспоминает Джека Лондона:
– Старик на мне заработал, но я не в обиде… еще виски, а? Чем еще, Николас, подорвать это гребаное здоровье?
– Да здравствует генерал! Гип-гип, ура! – отвечает Синклеру Коля и чокается с ним крепким напитком.
Коля немного стыдится, что он – преуспевающий обыватель, что нос у него – картошкой, что бабушка хотела сделать из него скрипача, а он, вот, притулился в Швейцарии, зер гуд… Синклер перебрал, ему хватит, он одинок и несчастен. И вдруг…
– Чей это портрет, Николас, висит над камином? – спрашивает Колю американский писатель.
Коля улыбается.
– Это – моя матушка, Валентина Карасева.
– Фантастика! – мрачнеет Льюис и, положив узкую голову на стойку бара, засыпает.
– Отключился, – говорит Коля подошедшему к барной стойке молодому художнику из Финляндии...

Размечтавшись о своей несбыточной старости, он едва не заснул.

Выйдя из кафе, Коля стал ловить в февральском колком ветре начало весны. И, конечно же, немедленно поймал. Уличные музыканты били в барабаны, подгоняемые колким ветром. Кузнецкий мост жил мотивом уходящей зимы. Коля слушал, как его тело, отзываясь на барабанную дробь, оставляет уютные грезы о старости – тащит его к барьеру. За ним, за барьером, кто-то поет красиво про то, что чья-то давняя любовь солгала. Опять. Из любовной печали, из барабанной дроби в ногах, Коля выпрыгнул болотной лягушкой. Тут же, одним прыжком, он попал в книжный магазин. Над широкими витринами магазина парит знакомая вывеска – «Лавка писателей».

В «Лавке писателей» Коля поднялся на второй этаж. «Жизнь удалась», – откликалась нужными словами стена книжного магазина. На втором этаже – никого. Букинистический отдел дремал. Незнакомая продавщица смотрела на Колю недоверчиво: единственный посетитель, как правило, уходит быстро. Но Коля задержался. Он ходил, глядя на потрепанные корешки разнообразной издательской жизни, он плутал среди них, пока не остановился перед полкой с самыми потрепанными корешками. Он потянул один корешок из плотного ряда.

Посмотрев на обложку книги, Коля снова очутился в только что придуманной им для себя швейцарской старости. На обложке, дугообразно, летело название – «На вольном воздухе». Неуверенно зеленело имя автора – Синклер Льюис. Внизу, под дугой, было написано: «Издательство “Мысль”. Ленинград – 1925». Коля понюхал книжку. Она пахла слабым запахом зачитанных страниц.

Открыв книгу, Коля прочитал: «Она остановила машину и озарила его сиянием, здесь, среди пыльной дороги, на верхушке холма. Он сказал, оправдываясь, точно это была его вина.
– Дистрибутор совсем высох. Его приходится смазывать маслом раз в полгода».

Дальше Коля читать не стал, но книжку купил: четыреста рублей, всего-то. Идя к метро, он думал о Синклере Льюисе. Американский писатель теперь интересовал Колю не как знаменитый постоялец его крепкой старости, обеспеченной швейцарским гостиничным бизнесом, а так, сам по себе: «Интересно, что более всего выводит писателя из равновесия – удача или неудача?». Ответ не хотел быть однозначным, он все время менялся. Распадаясь на два возможных варианта – удача и неудача, он немедленно скрывался в неопределенном – и то, и другое.
– То есть, все может быть, – решил Коля и поехал домой.

Дома он нашел в холодильнике пакет с израильской редиской. Он обрадовался, что редиска так удачно нашлась в пустом холодильнике.

Редиска, блестящая аристократка в керамической миске, напомнила Коле о том, что он избежал многих неприятностей в жизни. Например, не женился. А мог, но мама тогда заболела. Она болела долго и тяжело. Коля был ее воздушным замком и, встречая ее последнюю молитву – «Коля, смотри, не торопись», он не мог обознаться: жизнь проходит, а ты остаешься. Мамы теперь нет, вместо нее – тетя Наташа, дотошная старушка, укротившая строгим кукишем подступающую к ней полосатую бездну. И любимый тетей американский писатель, Синклер Льюис.

Коля хрустел редиской, глядя в экран телевизора. Детектив Свитсмен, главный герой сериала, расследовал таинственное убийство на острове. Все подозреваемые, вот они, но кто же убийца? Миссис Друкс или ее полоумный муж? Или горничная, нарочитая простушка? Или… Коля не успел задать сюжету следующий вопрос.

Квартира вдруг погрузилась во мрак. Погас московский квартал, в иных окнах замелькали робкие источники света – свечи. Коля замер и едва не столкнулся со своим двойником – двойник всегда ходил за ним по пятам, мечтая заставить Колю торопиться.
Двойник уже торжествовал, глядя на Колю, застывшего во тьме с недоеденной редиской. Но свет и во тьме возможен.

Продолжая хрустеть редиской, Коля двинулся на кухню. Там он открыл верхний ящик стола и достал кривую свечку, надломленную хитрым двойником посередине. Коля надломил еще. Из одной, надломленной, свечки получились две, развеявшие темноту Колиных мыслей.

На две свечи, засыпая, смотрел оптимист. Сон щекотал его и смешил:
– Конец света наступил в феврале.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Калининград и область. Лето после пандемии

    Калиниград Куршская коса Светлогорск

  • Дитя горы -- странное дитя

    Из путешествий я привожу подарки. Самые лучшие — куплены внезапно: идешь, разглядывая однообразных берегинь, домовых, птиц, котиков — задастых, с…

  • Хвойная жизнь

    Неделя августа — у озера Нарочь. Хвойный воздух, хвойные ванны, сосны кругом и кругом — тишина. Девять километров на велосипеде -- личный рекорд:…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments