m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Продолжение Франца

Пустые хлопоты

Крепкий и снежный выдался февраль. Розовый снегирь кормился от тонкой ветки дикой китайской яблони. Солнце держалось в ослепительном небе. Франц тосковал. Солнечная погода, думал он, говорит о вечности. С детства он не мог выносить такого молчаливого выговора. Поэтому Иван Борисович любил спасение работой. Дело с рецензированием пьес было почти закончено. Он прочитал их все, осталась одна пьеса, некой Марфы Петровой. Не пьеса даже, а какой-то обрывок. Говоря торжественным языком возможного на нее отзыва – фрагмент. На этом фрагменте остановясь, Франц почувствовал, что зрение его почти покинуло: вместо букв, слов и строчек – туман. «Ослепну, не буду жить», -- сказал себе Франц и вспомнил детство. Яркий солнечный день в поселке Пролетарский. Большой дом с маленькими комнатами. Его выстроил дед Франца, директор крупного гастронома в центре Москвы.
Ивану Францу шесть лет, он проснулся и сразу понял: никого в доме нет, все ушли по своим рабочим делам. За окном морозно, и это вездесущее солнце беспокоит тишину. Мальчик сел в постели, прислушиваясь к своей (и чужой) тоске. Детскую тоску нынешний Франц смог передать такими словами: «Все где-то, но такое ощущение, что нигде: я один существую». Мальчик видит в дверном проеме кухню и часть печки, рядом с печкой возится щуплый погнутый старик, печник. Шестилетнему Францу хочется плакать, нет никого, только этот чужой, в темном ватнике, человек у печки. Мальчик жалобно кричит: «Печник! Печник! Где моя бабушка?» Старик молчит в ответ. Но вот хлопнула входная дверь, вернулась бабушка Франца, работящая Маня. Иван Борисович смотрит в свое прошлое и слышит, как бабушка Маня спрашивает печника: «Чем ты болеешь, Василий Петрович?» «Не знаю, -- вяло отвечает старик. – Врачи говорят: то ли зигзема, то ли радикулит». Смешное слово «зигзема», а плакать все равно хочется. Не слезами -- пустыми сомнениями, липкой пылью на чистых костях гипсового скелета. Того самого, из архива школьного реквизита.
«Нет больше сил читать этот бред», -- сказал Иван Борисович вслух. Фрагмент Марфы Петровой томил рецензента особенно, потому что был последний. Хотелось поставить точку, а нельзя. Надо писать отзыв. И Франц пишет: «Композиция текста компилятивна и потому вторична. Пьеса откровенно скучна, местами нелепа. С точки зрения сценического воплощения трудноисполняема. Монологи действующих лиц удручают слепым отражением смысла жизни, который, увы, неясен самому автору. Чувствуется, что начинающий драматург руководствовался желанием писать так, как получается: не утруждая себя работой над стилем и точным выбором слов. Резюме рецензента: в отсев». Закончив с отзывом, Франц позвонил Череде. Телефон ответственного редактора «Толстовца» был занят. Иван Борисович проявил настойчивость: звонил и звонил, пока не услышал на том конце провода бодрое «я слушаю». Череда внимательно выслушал краткий отчет Франца о проделанной работе.
-- Иван Борисович, как я рад, что мы с вами укладываемся в отведенные нам сроки. Приятно иметь дело с профессионалом, с человеком публичной чести, -- говорил голос Череды и не мог остановиться. – Прошу вас, дорогой Иван Борисович, быть сегодня вечером в пресс-центре на Большой Садовой. Вы, конечно, знаете это место. Нет-нет, по телефону принять участие в обсуждении нельзя, надо зримо присутствовать. К сожалению, Иван Борисович, только так. Не печальтесь, дорогой мой, нет плохого без хорошего. Обсудив наших драматургов из бобруйсков и засрансков, мы с вами выпьем шампанского и произведем, так сказать, окончательный расчет. Деньги получите сразу после обсуждения. Вам, как я знаю, они всегда нужны вовремя?
«Хватит, сука, лазать по лианам» -- говорил в таких случаях безнадзорный двоечник 50-х Димка Лушников. Франц едва сдержался, чтобы не отвесить Череде словесного тумака -- в стилистике дворового детства. Иван Борисович мог быть очень грубым, но на это раз проявил смирение. Он понимал: ответственный редактор «Толстовца» из той породы, в глазах которой всякая фекалия превращается в нектар дальнейшей стратегии. Францу действительно нужны были деньги.

Из газеты «Толстовец» за 2010 год, рубрика «Разные новости»:

Для отрубания лап мздоимцам

Владимирские кузнецы Юрий и Алексей Бородины выковали сувенирный топор для премьер-министра Владимира Путина, сообщает «Интерфакс». Топор предназначен для «отрубания лап мздоимцам». Изделие выполнено из закаленной стали, снабжено березовым топорищем и украшено дарственной надписью.
Работу над ним мастера начали в конце января, после того как Путин на встрече с лидерами думских фракций сказал о взяточничестве: «Хорошо бы эту лапу отрубать, как было в средневековые времена. Стоит только начать, сразу лапа перестанет высовываться за соответствующей мздой».

Подпись к фотоснимку:
Кузница братьев Бородиных
.

Франц решил, что пойдет на встречу членов жюри конкурса «Действующие исполнители». Он долго и тщательно брился. Затем выкопал в широкой пасти шкафа-купе новые носки, скрепленные меж собой прочной хлопковой нитью. Потом искал ножницы, чтобы перерезать короткую межносочную пуповину. Некоторое время он был занят осмотром единственных брюк: проверка показала, что выглядят они вполне сносно, слегка помяты, но таково условие образа их владельца. Осталось только найти чистую рубашку и Франц готов к выходу в свет. На упрямые поиски чистой рубашки ушло минут пятнадцать: все рубашки оказались нечистыми, пришлось выбирать из них. Выбрав темно-синюю, с обветшалым воротником, Франц вспомнил про уважительную старуху дворянского происхождения. И немного укрепился в своей неряшливости. Уважительная старуха, как и печник, тоже родом из детства Ивана Борисовича.
Когда-то родители Франца решили научить сына игре на фортепиано. Инструмент был: старинный, немецкий, украшение «залы» (комнаты, в которой по вечерам собиралась вся семья: дед, бабушка Маня, родители Франца и он сам, толстощекий и капризный). Фортепиано купили еще до рождения Ивана Борисовича, по случаю, у растревоженных революцией родственников купца-судовладельца, вовремя отчалившего в неведомую Америку, подальше от большевиков. Вот и пригодилось. Инструмент есть, ученик, вроде, тоже. Осталось найти учителя. Нашли и его, вернее, ее: древнюю старуху натуральных дворянских кровей. Франц помнит с каким достоинством (спина прямая, на голове – мятая шляпка в рваных кружевах немыслимой затейливости) входила в залу старуха. Тихо неся французское «бонжур», она садилась рядом с маленьким Иваном Борисовичем, «за инструментом» ожидавшим ее появления, расправляла над клавишами сухие пальцы. Франц был заворожен старческой грацией -- исключительно стойким признаком «правильного воспитания», игривыми перекатами звуков внутри французских слов. Старуха нравилась ему вся. За одним исключением. У нее все время текло из носа, чего она, поглощенная -- уже почти без остатка -- борьбой «правильного воспитания» с обыкновенной немощью, не замечала. Беспрерывное течение это, начинаясь под изящным длинным носом старухи, заканчивалось, как правило, на клавишах старинного инструмента. И балованный мамой толстощекий ученик всякий раз хотел сказать своей потусторонней учительнице: «Старушка, глядите, что вы наделали». Но так и не смог: мешало все то же «правильное воспитание» женщины, уплывавшей -- несломленной вертикалью --  за черту неведомой смерти. Приходилось играть «по соплям». Уважительная старуха дала Францу пять уроков игры на фортепиано и, не дождавшись шестого урока, ушла в мир иной, избавив Ивана Борисовича от соблазна вслух сказать то, что он столько раз говорил про себя. Франц остался один на один с памятью о хрупкой дворянской стати.
В овальном зале пресс-центра на Большой Садовой светло от курчавых люстр. Вдоль стен – небольшие белые столы. На них символом кавказского изобилия мрачнеет красный виноград, радуются нелепые мандарины, тонко намекают на возможное повышение градуса сыры твердых сортов. Шампанское безмолвствует. Пахнет встречей единомышленников. И они уже здесь.
Сосредоточенный человек в элегантном сером пиджаке -- ректор Школы литераторов Эммануил Ваганович Картаво. Он что-то тихо внушает мерцающему серебром мобильному телефону. На почтительном, но близком расстоянии от важного разговора держится Ольга Семеновна Рыбкина, помощник главного режиссера Театра двух нитей, заслуженный работник культуры, получившая в литературно-театральной среде, тоже -- вполне заслуженно, прозвище Оля Кое-что. Прозвище дадено ей за склонность к эвфемизмам. (Склонность свою культурная дама шлифовала в переписке, касающейся деловых исканий главного режиссера Театра двух нитей.) Она невероятно подвижна лицом и всегда готова «пойти покурить». Рыбкина не входит в жюри конкурса, но приглашена на это заседание гостем.
За овальным столом овального зала сидят трое членов жюри, из молодых. Их имена – Драпов, Хорошидзе и Малкин – широко известны пока только в узких кругах. Кандидат культурологи Леша Драпов рассказывает Хорошидзе и Малкину печальный анекдот: про то, как он ходил на радио размышлять в прямом эфире о приметах социального неудачника, проживающего в постсоветской России. «Доигрался, --смеется Драпов. – Говорю о наших коммуникативных традициях, о бронзовых социальных ролях, а сам зачем-то чувствую, что старше Лермонтова на десять лет. И все говорю, говорю о смыслах и формах, но чего-то явно уже не договариваю». Хорошидзе -- обозреватель отдела культуры толстой еженедельной газеты вяло улыбается Драпову, мысленно посылая его туда, куда его самого сегодня утром вдруг отправила постылая жена. Драматург Малкин, недавно вернувшийся из Германии, миролюбиво тиранит рассказчика: «Слава все не приходит, Леша? Где ты, Славка? За бутылкой, падла, побежала». Хорошидзе кивком головы напоминает Малкину о присутствии Рыбкиной. «Ольга Сергеевна, прошу прощения», -- как бы спохватывается Малкин. Но Рыбкиной не до него. Ее вниманием мгновенно и всецело завладел, вошедший в овальный зал писатель и диссидент Николай Петрович Хапронов, собственной персоной заслонивший почти весь фуршетный натюрморт.
Невероятно широк этот человек: и не только телом, но и талантом, искрящимся, непонятным и едким как фантастический химический опыт. У Хапронова много недоброжелателей, потому что он смог: а) родившись в многодетной семье -- «папаша пил беспробудно», вытянуть свою биографию из пучины безвестности, б) сохранить ее целиком, не дав волкам голодным да позорным отъесть от нее ни кусочка. Будучи советским диссидентом, он так обошел советские органы, что только они его и видели. Пришлось, конечно, из Союза уехать. Вскоре, через три месяца после отъезда сына, умерла мать Хапронова, ударник труда. Так без него и похоронили. Зато сынок зону не топтал, по психушкам не мыкался и стукачем не был («как ему это удалось?»).
За границей Хапронов не выменивал у судьбы сало на спички: писал упорно сатирический роман, а дописав, опубликовал в известном издательстве. Несколько интервью в престижных газетах и на радио, еще -- похвала Джона Апдайка поддержали его многостраничную сатиру. Роман перевели на несколько языков, включая японский.
В Советский Союз книги Хапронова попадали через известный отдел «Д», так называлась спецредакция одного крупного советского издательства, приучавшего рядовых социалистических строителей к чистоте интернациональных отношений. Сотрудники отдела «Д» покупали за границей книги «наших антисоветчиков» и привозили домой, то есть -- в известное советское издательство. Последнее выпускало тексты наших антисоветчиков ограниченным тиражом -- «для внутреннего пользования». Работники спецотдела, образованные и циничные служители собственного благополучия, пусть криво, но проросшие сквозь толщу массовой мути -- куда-то наверх, брали книги из спецтиража домой, зачитывались ими до утра, потом давали почитать друзьям. Так популярность Хапронова крепла на родине. Каждое лыко в судьбе Хапронова – встало в строку. Да в какую строку. Прочитаешь, замрешь в восторге: вот же, каков человек, из бесприютного детства выскочил и сам себя сделал.
«Еще не наливают?» -- интересуется Хапронов, приветствуя легким поклоном Эммануила Вагановича. Тот, показывая пальцем на телефон, отвечает, беззвучно, одними губами: «Добрый вечер». Хапронов, неловко, чтобы ничего не задеть, протискивается навстречу Рыбкиной, которая, морщась от приступа счастья, в один порыв оказывается совсем близко:
-- Николай Петрович, здравствуйте. Что же Вы нас забыли? В театр не приходите. А ведь мы вас звали. Наш Карабас все провода оборвал. У него к Вам дело какое-то.
-- Ольга Сергеевна, поверьте, времени совсем нет. Даже дочери на письмо не ответил. Третьего дня прислала…
-- С языка сняли, Николай Петрович, только спросить хотела: как дочь? На сцену не хочет вернуться?
-- Рано ей. Только родила.
-- Няньку срочно ищите. Дети – пусть себе подрастают, но и о себе никак нельзя забывать.
-- Ну, это вы ей скажите, я детям своим, так получилось, давно не наставник. Может это и к лучшему. Сами как-нибудь дойдут.
-- Вы правы, Николай Петрович, никого не заставишь, а уж детей и подавно. Меня лично -- никто не заставлял, я сама позвонила Череде и говорю: что же вы, Виктор Владимирович, все в уме держите, а кое-что пропустили. А не вслух, это, Николай Петрович, между нами, подумала: алкоголь и не таких косил, надо бы ему с водкой завязывать.
-- Бескорыстный делец что-то пропустил? Не верю.
-- Ничего, совсем ничего. Организатор он, вы правы, хороший. Вас, например, сумел к конкурсу привлечь. Следовательно, резонанс обеспечен. Как вам, кстати, пьесы? Сразу вам скажу, я -- не в восторге: в этом году уровень такой, что ниже только, как сейчас говорят, плинтус.
Ольга Сергеевна внезапно замолчала. Диссидент заметил, что в руке ее левой появились какие-то бумаги. «Вот и кое-что», -- подумал Хапронов. И оказался прав.
-- Я с большим пиететом отношусь к вам, Николай Петрович, с огромным уважением, искренним, понимаете? Вы меня, еще девочкой, поразили своими рассказами. Читала – упивалась, какой слог, какие сюжеты. – Так начала Ольга Сергеевна свой второй, решающий, заход. Продолжила – уже на более высокой ноте:
-- Одна ваша репутация, не говоря о вашем таланте, нет-нет, не протестуйте, чего стоит. Здесь, пока вы отсутствовали, пили, наверное, коньяк в горах Прованса, кое-что произошло. Климат, если вы заметили, в обществе несколько поменялся. Очищение началось какое-то. В умах, прежде всего. Наверняка вы знаете Татьяну Редько? Ну как же, вспомните, кто Круглый стол с писателями устраивал в отеле «Бородино»? Помните? Приятная такая дама, тонких, я бы сказала, убеждений…
-- Ольга Сергеевна, ближе к делу, – прервал помощницу режиссера Хапронов. – Хотите и меня задействовать в вашем очередном проекте? Письмо надо какое-то подписать?
-- Именно, Николай Петрович, письмо. Даже не письмо, а обращение -- «Хотим выбирать». Понимаете? Уже двадцать человек подписали, известнейшие все люди, уважаемые. Знаю-знаю, что вы никаких писем не подписываете, с тех пор как вернулись на родину. Надеюсь, теперь насовсем?
Рыбкина вздохнула многозначительно.
-- Птица перелетная, о чем же вы спрашиваете? Намеком идете на стреляного воробья? Не надо мне, уж простите, на родину намекать, бесполезно. Не подпишу я письмо, хоть разблагие цели ваши, привычку эту, понимаете, взял однажды: сам не писал -- не подписывай. И не намерен ее менять.
-- Какие намеки, Николай Петрович: я вас сейчас прямо спрошу: хотите, чтобы в стране дышалось легче, в том числе и вам? Разве вы не хотите систему изменить? Так действовать пора, теперь и вода камень точит.
Хапронов, увидев краем глаза, что в овальный зал впорхнул Череда --ответственный редактор «Толстовца», решил закончить утомительный для него разговор.
-- Вы, Ольга Сергеевна, о подписантах обмолвились. Назовите несколько фамилий, -- попросил он Рыбкину.
-- Пожалуйста, я весь список могу озвучить. – Оля Кое-что зашелестела бумагами.
– Весь не надо.
-- Хорошо, дергаю из списка: актриса Тарецкая Виктория, писатель Поздняков Андрей Андреевич, тоже – персона вам известная, бизнесмен Яровой.
-- А Редько -- дама тонких, как вы выразились, убеждений, тоже в списке? – вдруг поинтересовался Хапронов.
-- Нет, ее здесь нет. – Рыбкина потрясла бумагами, будто хотела вытрясти из них фамилию Редько так, как вытрясают мелкую монету из вместительного кошелька.
-- Вот как? Организатор организует нам свет, а сам скромно предпочитает тень?
-- Она не может быть в этом списке, Николай Петрович. Младенцу понятно. Редько – человек государственной службы, -- произнесла Рыбкина и поймала собственный хвост.
-- Младенцу понятно, а мне нет, – Хапронов пожал плечами. -- Не подпишу.
-- Ваша осторожность напоминает мне о безвольных ужасах советского режима. Надо же, так не любить коллективные игры. Сейчас все таки не брежневские времена, -- заметила помощник главного режиссера Театра двух нитей.
-- Простите, Ольга Сергеевна, мне надо с Чередой поздороваться, -- сказал Хапронов и окончательно слетел с безнадежного крючка.
Tags: Иван Борисович Франц, Рассказ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments