?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Flag Next Entry
Мегас воробей
m_v_dmitrieva
- Принес? - спрашивает мама Гришу.
Гриша мнется. Он принес. Но отдавать ему неохота.
Ему папа, покойный ныне, не раз говорил: "Сам заработал, сам и потрать. Или хотя бы половину потрать, но - не меньше. На себя. Не будь, Гришанский, чудаком. В противном случае обдерут тебя бледнолицые наяды - как козлы ободрали липку". У папы на месте слова "обдерут" бывало и другое сказуемое - "поступят". И наяды иногда заменялись дриадами. Козлов и страдалицу липку папа иногда менял на "как хотят": "В противном случае поступят с тобой бледнолицые дриады, сам понимаешь, как хотят".
Память у Гриши - мгновенно воскрешает папиных бледнолицых наяд. Богинь стихии облаков, духов дождя. А цвет лица у дриад, переменчивый, сезонный. Летом – изумрудный, осенью - янтарный, зимой только – белый. Папа, видимо, всегда видел зиму, он с ней не расставался.

Мама ждет:
- Ну?
- Ну да... принес, - неохотно отвечает Гриша. - А что?

Мама, ей надоел однообразный ритуал с Гришиной зарплатой, злится. Когда она злится, у нее глаза становятся стеклянными. «Вот откуда началась вечная папина зима», - уверен Гриша.

Мама повышает голос:
- Как ты сейчас ко мне относишься, так потом и к тебе будут относиться - когда состаришься.
- Я не состарюсь, - говорит Гриша, - вот пять тысяч. Две я себе оставлю, можно?
- Себе пять, а мне две. На хозяйство. Положи на стол.
Гриша кладет на стол две тысячи и скрывается в своей комнате.

Сразу закрыть дверь он не решается. Мама еще не договорила.
- Да, - говорит мама, - позор на всю Европу - такие зарплаты у преподавателей. Двадцать первый век на дворе.
- Ну и что? Хоть двадцать второй, - откликается из своей комнаты Гриша.

Теперь можно закрыть дверь. Гриша аккуратно толкает дверь, она медленно закрывается - будто сама.

Гриша думает, как сказать ей (маме), что он решился на два поступка. Первый, самый страшный, это женитьба. Гриша решил жениться на своей студентке, на Маринке. Боже мой, что сейчас будет! Если сказать. Подумать страшно. Нет, об этом как-нибудь потом. Второй поступок - тоже ничего, следует из первого. Он почти решил уйти из института, в котором читал курс "Основы толерантности и национальная идентичность". Надо же как-то кормить семью. Его Маринка работать не будет, нечего ей работать, пусть привыкает не работать. Она (мама) работала - и кому это надо? Папашу Гришиного покойного без масла съела, папаша съехал на дачу и там умер – все строил, строил и перестраивал, то забор, то крышу, то полы на веранде. А она - прокурила всю квартиру. Сядут с бабушкой на кухне, когда бабушка еще жива была, и ну смолить. "А какие у моего Павлика были пяточки, пуховые пяточки" - это бабушка вспоминает про своего умершего сына. "Куда ты дела брошку из моржа?" - это она (мама) интересуется бабушкиной шкатулкой. "Почки болят, третий день" - это снова бабушка, петляет, но напрасно. От нашего домашнего комиссара не уйдешь. "Я про брошку? Брошка где?" - прижимает бабушку мама.

Гриша смотрит на дверь. Он прислушивается. Мама на кухне. Вот она открыла дверцы буфета, сейчас увидит, что нет фужера из зеленого стекла. Старинного. Увидит и начнется, уже началось...
- Где фужер, пионеры? Скажем так.
Гриша молчит. Наградил же бог такой матерью: третирует на пустом месте.
- Гришка, скажи по-хорошему.

Шаги приближаются, дверь открывается. Она стоит в дверном проеме.
- Чего еще? - интересуется Гриша устало.
- Где фужер?
- Чего?
- Ты что, глухой? В прошлую субботу кто привел в дом бабу?
- Мне двадцать восемь лет, и это не баба.
- А кто? Эрик Сайкс в Букингемском дворце?
Гриша хмыкнул.
- Нет, это девушка. Моя девушка, она - не баба.
- Что же эта небаба после себя бычки оставляет? Не приучили ее: приходишь в чужой дом - бычков не оставляй... после себя.
- Хорошо. Я ей скажу, чтобы не оставляла. Успокойся.
- Я спокойна, только не надо, знаешь,.. врать не надо. И курить не надо дешевые сигареты - в чужом доме. Любуйся потом на окурки.
- Кто же врет?
- Уж не я, это точно.
- Мы остановились на фужере.
- На фужере, не на театре. Что за рожа у тебя сейчас... фальшивая.
- Да, таков уж неизъяснимый закон судеб: умный человек - или пьяница, или рожу такую состроит, что хоть святых выноси, - защищается Гриша Гоголем.
Мама улыбается, но не отступает:
- Где фужер?
- Он разбился.
- Так просто, взял и разбился сам. Ну, извините меня. Может быть, у кого-то руки из задницы растут?
- Может быть.
- Тогда не надо такие вещи трогать. Понимаешь? Надо брать, что попроще, если руки растут из задницы.
- Хорошо, я понял.

Мама снимает очки, смотрит на них и успокаивается:
- Понял он. Есть будешь?
- Не откажусь. И квасу мне налей.
- "Квасу налей" - как с лакеем со мной разговариваешь. Как со слугой.
Гриша переводит новый виток напряжения в шутку:
- Ступай на кухню, Осип. Я голоден.

На кухне ей весело: там ее радио поет, ее фиалки цветут. Ей там самое место. Грубовато, конечно, зато честно. Так решает Гриша и отключается - выходит из реальности в мир тихой фантазии. В этом мире есть дом, а в доме - Маринка в теплой кофте, ждет его. Спокойный и голодный Гриша приходит после работы. Спокойная Маринка, молчит и улыбается. А чего ей, собственно, волноваться? Завтрашний день обеспечен Гришиными стараниями. Может быть, даже дети у них с Маринкой. Какие-то их дети. Гриша силился представить - какие именно, но у него не получилось. Он решил, что о детях - еще рановато.
- Надо подумать, - сказал Гриша шепотом, отстраняясь от затеи с женитьбой. - Надо как следует...

- Квас и мясо с салатом - ужин прибыл, - слышит он и чувствует голод.
- Давай, Осип, мечи на стол.
- Кто бы за мной поухаживал, - говорит мама.
- За тобой ухаживал дядя Женя, ты ему лицо страусом поцарапала. Дикая была выходка - с твоей стороны. Мне до сих пор стыдно, - сказа Гриша.
- Он не ухаживал, он ставил перед фактом.
- Тебя поставишь.
- Вот и не надо.
- Хороший, между прочим, мужик.
- Занимайся своей личной жизнью.
- Я занимаюсь.
- Я вижу. Привел в дом какую-то бабу, а в пепельнице после нее - окурков гора. Толстых бычков.
- Бычки - в томате. Мам, можно я один побуду. Могу?
- Ты не один.
- Хорошо.
- Ничего хорошего.
- Договорились.

Гриша ел мясо, смотрел в компьютер и ждал звонка. Но телефон не звонил. Гриша вдруг отчаянно, до тоски, захотел жениться на Маринке. Чтобы она была где-то близко, чтобы не сидеть вот так, вечером, не ждать. Весне - дорогу!
За дверью мамин голос пел:
- Кто может сравниться с Матильдой моей? Ник-то-ооо... от та-а-ааак.

Издевается мама, как всегда, шутя. Как с ней можно кого-то знакомить? Маринка ее увидит - сразу убежит. Это точно. Сегодня она (мама) еще довольна - зарплату Гриша принес, какую-никакую. Но обычно - это не дом, это ад. "Ад первобытный", - сказал про себя Гриша и очень себя пожалел. Он снова вспомнил про дядю Женю, про этот из ряда вон выходящий случай. А казалось бы, ничего не предвещало - дядя Женя был приглашен на мамин день рождения. Святое дело - поздравить знакомую женщину.

Дядя Женя - старинный друг семьи. Художник-самоучка. Начал вырезать, когда-то давно, из дерева. Деревянный репертуар дяди Жени невелик. Сначала он вырезал из ольховых, осиновых и сосновых чурочек большеголовых гномов. Потом, набив на гномах руку, дядя Женя переключился на изможденных творчеством классиков русской литературы. Есенина, в основном, вырезал, и Лермонтова у высокой горы – стреляться, судьба моя, надо стреляться. За Лермонтова из ольхи дяде Жене дали премию на каком-то всероссийском конкурсе. Не то, чтобы он этим очень гордился, но диплом на стенку повесил. А так, по профессии, дядя Женя был физик. Тихий, рассудительный, не склочный. Она (мама) сама про него так говорила. До того самого злосчастного дня, до дня рождения. В прошлом году.

Сама напудрилась и прическу сделала. Ждала, значит, гостя. Гриша открыл дверь, когда дядя Женя аккуратно нажал на дверной звонок - один раз: мол, я здесь, ку-ку. Дядя Женя принес подарок - цветы и что-то завернутое в плотную бумагу. Смущался, когда дарил:
- Не знаю, может, не совсем удачно вышло, но задумка была на шедевр.
Мама сказала:
- Наверное, это гном с сачком. Или Лермонтов... очередной.
Дядя Женя не обиделся: достав тонкий складной нож из кармана брюк, он аккуратно разрезал плотную бумагу. Разрезав, он сказал:
- Вуаля. Творение рук беспокойных и сиплых природы басов.
И поставил фигуру на стол. Из дерева дядя Женя на этот раз вырезал страуса. Глаза у страуса, закатившись под набрякшие сосновые веки, напоминали о страшной зубовной боли. Клюв птицы был открыт, из него торчала подкова.
- Ух ты, - сказал Гриша.
- Да, решил по символике пройтись.
Мама с грустью посмотрела на дядю Женю:
- И какая здесь символика?
- Ты что, мать, не знаешь разве? Страус, глотающий подкову - символ добродетели, преодолевающей любые трудности, - быстро сообщил матери Гриша и подмигнул дяде Жене, мол, я тебя спасу, если что.
Ободренный дядя Женя покраснел:
- Это даже не страус - это ты, Наталья Константиновна, великая женщина железной судьбы... аллегория.
- Мама, это ты! Мегас воробей. Мать всех птиц, с днем рождения! - театрально пропел Гриша.
- В этом страусе - все, о чем мечтал мой покойный муж, Гришкин отец, - уточнила мама. - Чтоб ты подавилась, говорил он часто.
Молча сели к столу. Гриша произнес короткий тост – выпили за вечную материнскую любовь и красоту. Дядя Женя ел с удовольствием, повторяя «вкусно, так вкусно, очень», пока мама не спросила дядю Женю:
- Зачем?
Дядя Женя, не думая, ответил:
- Я помню лодочную станцию.
Тут Гриша решил пойти на кухню - проверить, как там мясо, запеклось или еще нет. Но не успел, так как она (мама) сама пошла на кухню. Дядя Женя, помедлив секунду, пошел за ней. Там, на кухне, было что-то такое, какое-то невозможное объяснение - запоздалый подсчет, после которого дядя Женя решил уйти. Но ей было мало. Она молча взяла деревянную птицу и, прижимая страуса к лицу дяди Жени, спросила:
- Тогда - что это такое? Что?
- Что? - переспросил дядя Женя.
Больше дядя Женя не приходил.

Вспомнив об этом злосчастном празднике, угаснувшем так внезапно, Гриша злился: опять дома накурено. Он сложил в тарелку скомканные бумажные салфетки, пересчитав их предварительно, четыре шарика. Взял тарелку и пошел на кухню - сдаваться.
- Чай, Осип, ставь самовар! - сказал он громко.
- А спасибо где?
- Спасибо.
- Сейчас принесу.
- Не надо, я сам. Ну что, мегас воробей, мир на разбитом фужере еще держится?
- Куда ему деваться. Завтра на дачу не поеду. Как в институте дела?
- Барышень много, музыка играет, штандарт скачет…
- Ну, а если серьезно?
- Я…
И тут заворковал, зашумел долгожданным голосом дождя Гришин телефон.
- Я занят на час, - прошептал Гриша и, приложив руки к груди, скрылся в своей комнате. Так быстро, что стул, который оказался на Гришином пути, упал уже после того, как Гриша плечом прижал телефон к щеке.
- Побежал, - сказала мама.