m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Ангел и Ампир

Моему сыну



У памяти есть такое странное свойство -- внезапно возвращать человеку прошлое. Я знаю, чтобы вспомнить детство, мне надо понюхать пионы. Вчера я купила чудесные бледно-розовые пионы. Конечно, с них все и началось.

Я сразу вспомнила тот, детский, запах пионов на даче, вспомнила яркий воздух. В воздухе вдруг появилась, наступающим негативом, фигура странно бородатого человека -- борода, занимая практически все лицо, растет у него буквально от глаз. Боже мой, это же Тимофей Андреевич, вынырнув из прошлого, зачем-то решил меня навестить.

Сколько мне было лет? Восемь, по-моему. Или девять. Да, девять. У Тимофея Андреевича была не только страшная борода. На спине у него рос небольшой, совсем не страшный горб. По нашему дачному поселку Тимофей Андреевич всегда ходил с черной безродной собакой. Кличка у собаки... вспомнила: пса звали Кузьмой.

Кузьма, лохматый и безглазый, глаз в шерсти не видно, ходил медленно. Иногда он вообще не хотел никуда идти. Встанет и стоит. Тогда горбатый человек, Тимофей Андреевич, останавливался тоже и сосредоточенно смотрел прямо перед собой. Так и стояли они с Кузьмой, пока кому-нибудь из них не надоедало стоять. И тогда, получая друг от друга непонятный настырный импульс, они снова шли по поселку, медленно. Они дополняли друг друга.

Тимофей Андреевич зарабатывал на жизнь переводами. Он переводил тексты русских классиков на французский язык. У него были деньги и жена -- дочь детского писателя и члена Союза писателей СССР Вербина. Вербин сначала сам жил в нашем дачном поселке, в небольшом кривом, похожем на сарай, доме. Всегда приезжал из города один. Местную публику он презирал, держал высокомерно дистанцию. Летом в ярких красных шортах он ходил на речку купаться. Делал утром зарядку, вечером играл в шахматы с полковником Тарасюком. Зимой он уезжал в город. Но это было еще до моего рождения. Когда я родилась, детского писателя Вербина уже не было на свете, большой дачный участок перешел к семье дочери Вербина.

Участок долго пустовал. Когда дочери детского писателя и его зятю стрелки невидимых часов накрутили за шестьдесят, они впервые появились в нашем дачном поселке. Тимофей Андреевич выстроил на участке тестя деревянный дом с широкой верандой. У веранды росли кусты крыжовника и бегали ящерицы.

На участок Тимофея Андреевича солнце не заглядывало, переводчик любил сумрак и тень. Дом переводчика со всех сторон был накрыт тяжелым кленовым шатром. Поэтому ветер не мог пробраться к раскрытым окнам дома. Занавески на окнах не шевелились.

Однажды летом к Тимофею Андреевичу приехала в гости француженка, худая и застенчивая. Как сказала моя мама: ангел, одетый в бесформенную пижаму. Все в поселке почему-то решили, что к Ампиру (от слова "вампир"), так в поселке называли Тимофея Андреевича, приехала внебрачная дочь, которую он "родил" ("так получилось, с кем не бывает") во Франции, находясь в длительной командировке по литературным делам.
-- А как же, будет теперь здесь, у нас, -- ударяя многозначительно на "у нас", говорила соседка Тимофея Андреевича, любопытная Людмила.
-- Посмотрим, -- говорил ее муж, суровый и недоверчивый экономист Миша.

Худая фрацуженка почти не выходила из дома. Иногда ее видели сидящей на веранде, на низком, продавленном посередине, диване. На веранде звучал "Вокализ" Рахманинова -- для скрипки. Француженка слушала только его: когда "Вокализ" кончался, магнитофон щелкал и шипел, и та же мелодия снова заполняла веранду. Пока скрипка ходила по фортепиано и страдала, поселковые дети, среди них была и я, набивали рты, карманы и кулаки шершавой зеленой ягодой.

Мы часто наведывались на участок к нелюдимому Тимофею Андреевичу -- за крыжовником: рвали быстро, чтобы нас Ампир не укусил. Бабушка курносого Саньки, моего друга с Параллельной улицы, обещала нам за чужую ягоду такое наказание: "Суньтесь еще, он вас тут и хап". Казалось, что он там, за занавесками, стоит и смотрит, как мы едим его крыжовник. Может быть, он и смотрел, но кусать поселковых детей Тимофей Андреевич не хотел. Нам, детям, было понятно: когда скрипка ходила по фортепиано и страдала, Ампиру и его ангелу-француженке -- не до нас. Но, то ли от "Вокализа" Рахманинова, то ли от обещаний Санькиной бабушки, нам все равно было жутко. Душа уходила в пятки, крыжовник манил.

Их, француженку и Ампира, никогда не видели вместе: Тимофей Андреевич, как ни в чем не бывало, гулял по поселку не с хрупкой женщиной, а с безродным Кузьмой. Жена Тимофея Андреевича, с приездом француженки, куда-то пропала. Раньше она часто приезжала на дачу и часто уезжала в город с обязательным и стремительно увядающим букетом диких ромашек.
- Нате вам, что называется, на старости лет, -- говорили про отсутствие жены Ампира соседи.
Никто, конечно, не мог предположить, что француженка -- не дочь Тимофею Андреевичу. Разве можно? Да как, он же... Нет, нет и нет.

Лето уходило. Наступил дождливый август. Грозы шли одна за другой. На земле лежали мокрые яблоки. Мама купила мне новые резиновые сапожки, ярко-синие, с носками внутри. В них можно было стоять в любой луже, и ноги оставались сухими. Я ждала и вот...

Санька позвал меня гулять. Его бабушка отправила в магазин за хлебом и за грецкими орехами для торта, у Санькиного деда скоро юбилей. Санька сейчас сбегает в магазин, купит и отнесет бабушке хлеб и орехи. Потом, до вечера, мы будем с ним исследовать лужи "на камушки". Кто найдет самый красивый, бутылочные стекла не в счет, тот первый попросит у Светки Шиповой почитать Конан Дойла.

Я стою и жду Саньку. Пока его нет я пускаюсь на хитрость: я проверяю большую лужу, растянувшуюся почти на всю улицу, от забора дачи Светки Шиповой и до калитки, за которой темнеет тяжелый кленовый шатер, укрывающий дом нелюдимого Ампира. Я горжусь собой: Санька придет, а я уже знаю эту лужу. Конечно, я первая найду самый красивый камушек.
-- Девочка, -- сказал кто-то тихо.
Я вздрогнула.
-- Пожалуйста, не бойся, -- снова, где-то за моей спиной, послышался голос.
Я обернулась. Никого не было на поселковой улице. Только за забором Тимофея Андреевича кто-то был.
-- Подойди, пожалуйста, ближе, -- попросил голос.
-- Не подойду, -- сказала я.
Я решила, что надо как-то объяснить свое нежелание подходить к забору Ампира. И я объяснила, словами соседки Тимофея Андреевича, любопытной Людмилы:
-- У вас скрипки воют.
За забором молчали. Потом голос снова появился.
-- Больше не воют, -- уточнил он.
-- Кто это со мной говорит? -- спросила я, снова подражая. На этот раз -- учителю физкультуры Павлу Сергеевичу. Тот, глядя на меня, равнодушную к спорту, но очень разговорчивую, часто спрашивал: "Кто это со мной говорит?" -- и сам же отвечал: "Червя говорит, безногая".
-- Тимофей Андреевич, -- представился голос и попросил:
-- Открой, пожалуйста, калитку, не бойся. Зайди в дом, у меня на столе... в столе, в первом ящике, флакончик, белый... с синей полосой. Принеси мне.
Я открыла калитку, зажмурилась и побежала в дом. Безродный Кузьма лежал на веранде, положив слепую морду на свои худые черные лапы. В темном коридоре -- две двери справа, одна слева и одна впереди, сбоку лестница на второй этаж. Где же стол и первый ящик, в котором лежит флакончик? Я открыла первую дверь и сразу увидела стол. На нем, в каком-то нарочитом беспорядке, были разбросаны книги, бумаги... и фотографии, мокрые, с налипшей на них черной сажей. На фотографиях -- я заметила пока дергала тугой первый ящик стола -- была она, француженка-ангел: в белом платье и в тонком венке из белых цветов. И счастливый человек стоял рядом и смотрел на нее, и на этом человеке кто-то написал красивым круглым почерком: "Невозвращенец".
Ящик открылся и я увидела флакончик, белый с синей полосой. Выбегая из дома Ампира я подумала, что Санька, наверное, уже вернулся из магазина и, придя к большой луже, ищет самый красивый камушек. Может, уже нашел. А читает он медленно. Значит, мне еще неделю ждать рассказов Конан Дойла.
-- Вот, -- сказала я, протягивая сидящему на земле Тимофею Андреевичу флакончик.
-- Спасибо, -- поблагодарил меня Ампир.
Он взял у меня флакончик, поднес его к своему лицу и сунул флакончик себе в рот. Потом рука с флакончиком медленно опустилась.
Уйти хотелось сразу, но было неловко. И я решила спросить:
- Кто там рядом с ней?
-- А? -- удивился Тимофей Андреевич.
-- На столе у вас, -- уточнила я.
-- Сын у меня был, -- ровным голосом ответил Ампир и вдруг завыл, заскулил тонко. Так выл Санька, когда Санькин дед нечаянно сжег в печке Санькин рисунок -- тщательно срисованный из югославского журнала немецкий мотоцикл.
-- А француженка где? -- спросила я, когда Ампир перестал скулить.
Тимофей Андреевич забормотал:
-- Уехала, перестала меня мучить, перестала ее мучить, жену... жена ... ее так воспитали, она не виновата. Да, отреклась, дура, от сына, от... но ее с работы уволили, а он там, в Париже, скрипач в оркестре. А здесь -- был бы первый, первый! Она не может, не может себя переменить: это жестоко. Лучше бы она не знала, лучше бы он не умирал. Рак у него, понимаете... Ей тоже, конечно, здесь...

-- Француженке вашей? -- спросила я, копируя (снова -- защитная реакция) интонацию любопытной соседки Ампира Людмилы.
Ампир взрогнул.
-- Но... это сын просил, чтобы она привезла нам его записи. Рахманинов... он Рахманинова исполнял как... Яша Хейфец. Она привезла... она привезла, а он навсегда там остался. Навсегда там остался.
Тимофей Андреевич замолчал и закрыл глаза. Из под век, сначала одна, а потом другая, выкатились две прозрачные капли и тут же исчезли в глухой бороде Ампира. Таких крупных нечеловеческих слез я больше не видела никогда в жизни.
Санька в этот день к луже не пришел. Его, как потом оказалось, выпорола бабушка, он купил гнилых грецких орехов, порвал новую футболку и "замотылял грязью все штаны". Я зашла к Светке Шиповой -- за потрепанным томом, рассказами Конан Дойла. Вечером, перед сном, я рассказала маме про флакончик и про то, что фрацуженка привезла Тимофею Андреевичу и его жене. Когда я, копируя тонкий голос Ампира, решила показать маме, как он выл, мама сказала:
-- Хватит.
Я заплакала. Мне стало обидно, что мама сейчас жалеет не меня, а его (хотя и я его очень жалела, но ведь это я его спасла). Мама обняла меня крепко:
-- Спи.
Засыпая, я слышала как она сказала:
-- Зря она приехала. Не надо было приезжать.
И я, точно помню -- впервые, не поверила маме.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments