m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Чужие шишки

Чужие шишки

– Нет, летом в городе жить нельзя. Летом надо жить на даче, – говорил Вадим Вадимович Тимоше, своему пятилетнему сыну.
Мальчик смотрел на папу недобро, правая щека у него распухла. Тимошу сегодня утром укусила оса. Он совсем не понимал, зачем его сюда привезли, в этот дом со скрипучими полами и тяжелой мебелью, в котором совсем нет игрушек. Ночью в этом доме что-то скрипит, и ухает, и жужжит.
Татьяна Михайловна, хозяйка дачи, заправляя салат сметаной, улыбалась несчастному Тимоше:
– У соседской кошки вчера родились котята, соседи не знают, куда их теперь девать. Беспомощные такие, некрасивые, а кошка так распушилась. Похорошела…
Тимоша протянул Татьяне Михайловне рисунок.
– Ах, – удивилась она, – что это?
Мальчик, не глядя на Татьяну Михайловну, мрачно сообщил:
– Огномет.
– Огнемет? – уточнила хозяйка дачи.
Тимоша кивнул.
– Огонь из него? Да, вижу: действительно – огонь. А почему он зеленый? А?
– Такадо, – пробубнил мальчик.
– Так надо? Ну хорошо. Садись, Тимоша, за стол.
Сев за стол, Тимоша спросил у Вадима Вадимовича:
– Где мама?
Вадим Вадимович, кладя себе в тарелку душистый салат, ответил:
– Мама приедет завтра. Я же тебе, по-моему, говорил? Говорил?
Тимоша закрыл глаза, губы его задрожали:
– Мама…
Вадим Вадимович, делая вид, что сердится, шутливо стукнул кулаком по столу.
– Что это за настроение у тебя? Нехорошо. Надо быть терпеливым. Ты посмотри: Татьяна Михайловна старается, чтобы тебе здесь понравилось, а ты канючишь. Зачем? Потерпи, мама скоро приедет.
– Потерпи, Тимоша, – попросила мальчика Татьяна Михайловна.
Она посмотрела на Вадима Вадимовича:
– Скучает мальчик по маме. Вкусно?
– Угу, – произнес Вадим Вадимович.
Он был увлечен салатом.
– Ай, – сказала Татьяна Михайловна, – ты это зачем?
– Что такое? – встревожился Вадим Вадимович.
– Да так. Ничего. Тимоша хочет, чтобы крокодильчик ему внезапно ножку откусил. У меня есть знакомый крокодильчик, он очень любит приходить к непослушным мальчикам, которые взрослых людей под столом зачем-то ногами лягают.
Уши Вадима Вадимовича покраснели. Строго глядя на сына, он сурово скомандовал:
– Выходи из-за стола.
Тимоша медленно, боком, сполз со стула.
– Шевелись, – сказал ему Вадим Вадимович и улыбнулся Татьяне Михайловне.
– Вы уж извините его, бабушки-дедушки затискали, домашний ребенок. Со всеми вытекающими, как говорится… а салат-то знатный у вас, вкусен салат, ничего не скажешь.
Татьяна Михайловна обрадовалась:
– Еще берите, салат обычный. Обычный салат.
– Лиля тоже хорошо готовит, – шепотом сообщил Татьяне Михайловне Вадим Вадимович. – Вся в вас… видимо, в этом смысле.
– У Лили все от настроения зависит, молодая еще. Ей не готовить, ей учиться надо. Вы знаете, что ее в аспирантуру зовут?
Вадим Вадимович, ища Тимошу, отвернулся. Мальчик медленно шел по садовой дорожке. Худые Тимошины ноги бледнели на фоне кустов смородины, усыпанных чернильными ягодами.
– Тимофей, далеко не удаляйся! – крикнул сыну Вадим Вадимович.
Он посмотрел на Татьяну Михайловну, потом – на салат.
– Я курю, – признался Вадим Вадимович.
– Курѝте, – сказала Татьяна Михайловна, и глаза ее едва заметно сверкнули настырной и холодной вспышкой.
Вадим Вадимович, когда Татьяна Михайловна ушла в дом за блюдцем – для пепла, вновь жадно накинулся на салат. Вторая порция исчезла так же быстро, как и первая.
Охнув, Вадим Вадимович привстал, выудил из керамической миски большую ложку и, занеся ее над миской, приготовился положить в свою тарелку третью порцию.
– Курѝте, – услышал он рядом.
Татьяна Михайловна поставила блюдце на стол и посмотрела на смородиновые кусты.
Мальчик Тимоша, остановившись у самого большого куста, пытался приладить к смородиновым веткам рисунок, на котором огнемет стрелял по противнику, по маленьким – похожим на головастиков – человечкам, зеленым огнем. Рисунок не держался и падал.
Почувствовав взгляд Татьяны Михайловны, Тимоша, заложив руки за спину, начал ходить – вдоль кустов, по садовой дорожке. Рисунок, покосившись, снова не удержался в зеленых листьях смородины и легко скользнул на землю.
– Дурак! Болван! Сукан! – рассердился мальчик.
Он топнул по рисунку ногой. Потом еще раз и еще.
Вадим Вадимович закурил.
– Такие дела, – сказал он, не глядя на Татьяну Михайловну.
– Да уж, – сказала она, – дела.
– Серьезный разговор я предлагаю сейчас не начинать. Давайте оставим до завтра. Завтра Тимошу увезут, и мы поговорим, обсудим все.
– Вы на пять лет меня зеленее, да? – поинтересовалась у Вадима Вадимовича Татьяна Михайловна.
– Татьяна Михайловна, жизнь коротка… и я люблю, знаете, вашу дочь.
– Боже мой, – всплеснула руками Татьяна Михайловна, – Боже мой, я же забыла совсем. Мне надо соседу рецепт передать, фамильный. Он такой одинокий, мой сосед. Так его жалко. У него мышцы сводит ночами, он ночами мучается. Ему никакие мази не помогают. Все деньги оставил в аптеке. Все перепробовал. А я, очень кстати, недавно вспомнила: мой дедушка был славен… даже знаменит – в узких, конечно, кругах. Он был славен тем, что всех членов общества «Знание» облагодетельствовал. Однажды. Рецептом волшебной мази.
– Надо же… сложный состав? – вежливо поинтересовался Вадим Вадимович.
– Салату больше не хотите?
– Нет, спасибо, так хорошо сейчас, я сыт.
– Тогда чаю? Из самовара!
Вадим Вадимович кивнул. Он никогда еще не чувствовал себя так странно двояко: вечное чувство тревоги мешалось в нем с новым чувством, с оголтелой безответственностью. Черт ее знает, откуда она взялась, здесь и сейчас, эта оголтелая безответственность.
– Мне так хорошо, как будто я уже умер, – неожиданно для самого себя откровенно признался Вадим Вадимович.
– Живите сто лет, – равнодушно попросила его Татьяна Михайловна.
– Так что там ваш дедушка изобрел? Чем он порадовал советских лекторов? Каков рецепт волшебной мази?
– Вам лучше не знать, придет время – узнаете. Я вам его завещаю, не волнуйтесь, получите – на память от тещи.
Татьяна Михайловна собирала со стола тарелки, вилки и ножи. Вадим Вадимович смотрел на ее руки, унизанные плотно золотыми, потемневшими от времени, кольцами. Руки у Татьяны Михайловны были грубоватые, неухоженные. Про такие говорят – рабочие.
– Я их кремом на ночь мажу, облепиховым, – сказала про свои руки Татьяна Михайловна, скрываясь с тарелками за занавеской, за которой начинался дачный дом, устроенный уютно, но несколько безалаберно. Например, зачем в гостиной, единственной в доме большой комнате, живет допотопный буфет, занимая почти все пространство? Зачем на четырех прибитых к буфету гвоздях висят старые мужские шляпы и шаль диковатой, оранжево-фиолетовой, расцветки? Подушечки эти, на диване, с маками. А павлинье перо зачем торчит из синей бутылки?
Вадим Вадимович встал из-за стола, прошелся по веранде, снова сел.
– Рано вы испугались, вот что я вам скажу, она, может, за меня еще не пойдет, ваша Лиля, – крикнул он Татьяне Михайловне.
– Оригинально, – услышал он из-за занавески.
– У меня лично нет никаких иллюзий. Я отец и даже, все еще… пока еще… женатый человек, но я поступаю честно, так как моя жена ничего не имеет против, я не разбиваю, тра-ля-ля и так далее, ее сердце. Я знаю, что она совсем не страдает. То есть абсолютно. И я готов…
Вадим Вадимович осекся. Татьяна Михайловна внесла на веранду самовар. Изящный, похожий на затейливый дом, украшенный резной башенкой. Формой самовар напоминал волшебную репу с приделанными к ней двумя скобками-ручками и четырьмя ножками – львиными лапами. Заметив удивление Вадима Вадимовича, хозяйка дачи сказала:
– Разрешите представить вам – самовар миниатюрный, на полтора всего литра, самовар-эгоист. Из него и будем пить. Зовите вашего мальчика, надо за домом шишек насобирать.
– Какая вещь. Фамильный? – поинтересовался Вадим Вадимович.
– Хотите – продам? – ответила Татьяна Михайловна.
Видя, что Вадим Вадимович почему-то вдруг сник, она снова попросила:
– Зовите вашего Тимошу, шишки нужны. Без них эгоист воду не греет.
– Тимоша, Тимофей, работа есть – надо волшебный дом шишками топить, – говорил Вадим Вадимович, идя по тропинке сада.
Тимоша куда-то пропал. Растоптанный рисунок, забившись под смородиновый куст, укорял Вадима Вадимовича зеленым огнем, разрушающим мир нелепых головастиков.
Спрятав рисунок в карман, Вадим Вадимович снова позвал:
– Тимоша, ты где?
Из-за смородиновых кустов появился замурзанный Тимоша.
– Кто тебе разрешил чужую ягоду есть? Надо сначала спросить разрешения, а ты… мама приедет, а у тебя щека раздулась, и микробы в животе так и шастают. Ягоду сначала моют, потом – едят.
– Нет, не шастают, – отрекся от микробов мальчик.
– Шишки для волшебного дома будем собирать? – спросил Вадим Вадимович, доставая носовой платок.
Тимоша согласно мотнул головой. Он терпеливо ждал, пока отец жестким носовым платком вытирал с его лица смородиновые следы. Ему заранее нравилось собирать шишки для волшебного дома. Раньше он никогда их не собирал.
Волшебный дом на львиных лапах поглощал душистые шишки и нагревался. Тимоша ел варенье. Вадим Вадимович слушал, как Татьяна Михайловна говорит, – ему нравилось, что она говорит о себе, о том, как бесконечные ученики отучили ее, преподавателя средней школы, от сочувствия.
– В школе всем тесно. Тесно преподавателям, тесно ученикам. Преподавателям – теснее. Отпечатки жизни – никуда их не денешь. Я двадцать лет в школе. И все это время я мечтала о пенсии. О тихой жизни. Без оценок. Без дневников и родительских собраний. Но я свою мечту глубоко спрятала, я не давала ей себя обезволить. И вот – нате вам: когда зеленый сад, еще влажный от росы, весь сияет от солнца и кажется счастливым, я замечаю, что говорю словами Чехова, и верю ему.
– Великий писатель, все понял про жизнь, – поддержал разговор Вадим Вадимович.
– Давай, Тимоша, свою чашку. Сейчас будем пить чай, – сказала Татьяна Михайловна.
– Из репки? – спросил мальчик.
– Из репки.
– А потом?
– Потом мы пойдем спать.
На столе стояла настольная лампа. Вокруг нее крутилась серая бабочка. Тимоша смотрел на бабочку. Щека уже не болела, но обида, нанесенная Тимоше внезапной осой, сидела в нем крепко. Он прицелился в бабочку из невидимого пистолета: бых, и бабочки не стало. Она исчезла.
– Не жалко? – спросила Татьяна Михайловна.
– Так надо ее…
– Почему?
– Так… – загадочно ответил мальчик.
Помолчав, Тимоша сказал:
– Мама говорит, что папа сукан.
– А ты папу любишь?
Тимоша закрыл глаза. В комнату влетела, тихо качаясь на бледных крыльях, единственная мечта мальчика:
– Мама приедет и меня заберет.
– А как же волшебный дом и шишки?
– Это твои шишки, не мои.
– Хорошо, пусть будут мои, – согласилась Татьяна Михайловна.

***
– Вы что, заснули? – спросила хозяйка дачи Вадима Вадимовича.
Тот, сидя за столом и положив голову на руки, и правда почти заснул.
– Человек в вашем возрасте… бесприютный, обожженный, бывалый и так далее, как бы вы сами выразились, иногда может проявить великодушие. Как вы думаете, а? Я думаю, что может. Нет, не так. Такой человек хочет проявить великодушие, – сказала Татьяна Михайловна.
Вадим Вадимович молчал. В черных глазах Татьяны Михайловны пронеслась вся его жизнь: ее начало, середина и непрожитый остаток. Вадим Вадимович кивнул.
Татьяна Михайловна продолжила:
– Давайте сейчас вместе с вами придумаем, что мы скажем, во-первых, вашей жене, чтобы тут, при мальчике и при соседях, знаете, они привыкли, что я живу легко, что у меня дочь – красавица, что все тихо и радостно, более или менее…
– Не бойтесь скандала, его не будет. У жены – магические правила и своя жизнь. Для удобства, чтобы не нарушать магических правил, я сказал ей, что снял дачу… у вас. На выходные. Удочки вон в багажнике. Сказал, что близко от ее Скупкиных. Два километра от вас – и, пожалуйста, Скупкины, вернее, Скупкин. Один. В добротном коттедже. Я не возражаю… Скупкин – это сегодняшний Скупкин, в прошлом году был другой… какой-то Скупкин номер шесть. Или семь.
– Жена ваша в Знаменках сейчас?
– Очевидно. В Знаменках. Она утром приедет, и мы уедем. И все. Спасибо. И простите, жених я, вы правы, так себе, вы это Лиле скажите.
– У Лили есть Леня. Леня на стажировке в Америке. Еще, по-моему, есть Аристакес. Юрист, красиво поет. И вы, как оказалось, тоже как бы есть. Вы поете?
– Могу, наверное.
Вадим Вадимович тихо запел:
– На заре ты ее не буди, на заре она сладко так спит…
Выражения лица Татьяны Михайловны никто не смог бы разгадать: глаза ее, похоже, смеялись. И плакали – самым далеким плачем, какой может быть только ночью. Летом. На веранде.
– Вы, извините меня, все-таки сукан, – сказала, смеясь, Татьяна Михайловна.
– Да, – легко согласился Вадим Вадимович, – а также – дурак и болван.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments