m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Такой ее создал бог

Начальник щелкнул меня по уху. Засмеялся:
– Тайга. Работай, шевели ушами, Сталин, у-тю-тю, вернулся.
Я не люблю его шутки: про Америку, про Крым, про быдло, которое надо учить. Я от них устаю. Во сне я вижу, как Давид Ойстрах играет на скрипке и над ним – только бог. Если есть начальник у скрипки, конечно, это – бог.
Иногда я сомневаюсь, бог ли это?
В минуты сомнения, когда я не знаю – верить или ну его, я кривляюсь и смеюсь. Все думают, что я дурачок в шляпе. Я этим пользуюсь. У меня на голове – английская шляпа.
Шляпу мне привезла подруга. Из Лондона, само собой. Мы с ней пили виски, когда ее сумасшедшая маман, темперамент у нее грузинский, уехала на дачу. Подруге моей пить нельзя: когда она выпьет, я ей не нужен. Зачем я ей, если она говорит и смеется:
– Представляешь, вампиры наступают. Чес-с-но слово. На нашу русскую эмблему, на условную нашу идею, идет крутейший… наезд. Это дети ее, совковые бывшие, наступают на все скучные правила. Смотри… меня папа и мама, когда ночью тихо так, подло, разминулись, отправили в этот, х..й с ним, Лондон. Мне ничего не надо от них, понятно, да? Я возвращаюсь сюда, б…, на родину… Я хочу веселья… где веселье, спрашиваю я. Имею право. Малер… ты его по звукам опознаешь? А веселья нет, одна забота. Оно мне надо? Мне не надо… и тут один то-ва-ри-сч затевает креативный проект: зовет меня в команду, говорит, что город скоро оживет… мы пришли, понимаешь?
Подруга моя засыпает. Я жалею ее, я даже вижу ее красивой: такой, какой она никогда не была. У меня богатое воображение: я погиб здесь, в России. Я здесь ошиваюсь. Там, в каком-то Лондоне, я жить боюсь. Подруга моя, чувствуя, что я боюсь, идет дальше. Она идет, шагает уверенно даже тогда, когда спит, забывая о том, что ей ничего не надо.
Не надо ей. А мне разве надо? Я еще не решил. Не знаю… вчера купил газету, прочитал про город Одессу и ужаснулся: какой ценой? Зачем в приморском городе – ведь это о нем я с упоением читал в мирных фантазиях классиков литературы советского времени – изощренно, по ногам и по рукам унижая плоть, убивают людей? Пришел с этой газетой к своей тетке, она неделю назад похоронила своего мужа. Ей эта газета… но она говорит:
– Эту газету я давно не покупаю. Начнешь ее читать, и жить не хочется. Ты почему рыбку не ешь? Хорошая рыбка.
Ох, что мне делать с моей теткой. Во-первых, она добрая. Во-вторых, все у нее через смирение подается. Вот, например, умер дядя, теткин муж, нечаянно загнулся – остановилось сердце. А она типа держится. Так ей кажется, но я-то вижу – в этом зале, где мы с теткой скорбим об ушедшем дяде, мест уже нет. Аншлаг.
На кладбище нас вез современный автобус.
Друзья, родственники, бывшие дядины сослуживцы – все пришли проститься. Сначала они пришли к больничному моргу. Дождь накрапывал сильно, сшибал пыль с бетонного больничного забора – по косой. У морга, у обыкновенного, зачумленного, русского крыльца мы ждали своей прощальной очереди.
Тетя наняла агента, и тот старался, бегал и утешал:
– Еще сорок минут придется подождать: мы четвертые, я сообщу…
Тетю в стоптанных ботинках – все жалели и обнимали. Среди ожидающих умершего дядю были знакомые мне, по разным домашним посиделкам, лица. Ко мне тоже подходили, и тоже, как тетю, обнимали. Был какой-то человек с рыжим портфелем, как будто адвокат из комикса – с большущим носом. Он никого не обнимал, он держал свой рыжий портфель и все время курил.
И тут я услышал, как кто-то спросил:
– Где раввин?
Кто-то, подхватив этот вопрос, снова спросил:
– Раввин где?
– Да вот он, в кепке и с рюкзаком, у дверей морга, там он, – ответила подруга тети.
Я ее помню, у нее еще сын – нефтяной, как его определила тетя, магнат. Помер в прошлом году, от героиновой страсти. Она, думаю я, зачем здесь?
Меня занимает раввин: человек с русой бородкой, в бледной кепке и с рюкзаком.
– Дядя был еврей? – спрашиваю я тетю.
Она смотрит на меня и не видит:
– Ну конечно, настоящий, по маме.
Тете трудно говорить о вере: у нее умер муж, она растерялась, я понимаю.
Дядя покойный уверял меня, что он – агностик из Орла. Я, скажу честно, мало с ним общался. Незадолго до дядиной смерти тетя, ночуя у двоюродной парализованной сестры, попросила меня привезти дяде старые удочки моего отца. Я привез. И оказался один на один с дядей, заядлым, как оказалось, рыбаком.
Дядя обрадовался удочкам, он воскликнул:
– Будем, выходит, ловить!
И поспешил к холодильнику. Открыв холодильник, дядя стал перечислять его содержимое:
– Есть гречневая каша с грибами, шпроты и помидоры, яйца и паштет. Накрываем?
Я кивнул.
На столе появились тарелки с гречневой кашей, шпроты и помидоры, яичница и паштет. Дядя открыл окно на кухне.
– Липа цветет, – сказал он.
Мы говорили обо всем. До пяти часов утра. Липа все цвела, а дядя не унимался, он говорил:
– Смеешься? Береги маму. Я тоже думал, что это все ерунда, банальное притяжение. Мама… вот мама, она никогда не думала, что я – банальщина. Бабы, прочие, они все так… размышляли потихоньку. Ой, ой, как я не прав. Она сейчас меня, может быть, совсем не видит. Какой я старик, как не умею сказать, чего я теперь хочу. Не надо уже ничего говорить…
Я молчал, деликатно скребя ложкой по тарелке. Я думал, что тетин муж – страдалец. Тетя не родила ему детей, вот он и вспоминает маму.
Неожиданно, вдруг, я спросил его:
– Вы верите в бога?
Муж тети приосанился. Обняв руками свой живот, он сказал:
– Никто не знает, ни один врач, что здесь, в моем животе. Одни говорят, что в нем – жидкость, другие говорят – жир, третьи отрицают и жидкость, и жир, но никто еще не сказал мне: смерти нет. Никто меня не спросил: что я для бога, что бог во мне? Меня, когда я был зачислен в университет, преподаватели звали – этот смышленый агностик из Орла. Мой дед был коммерсант, он был им до революции, а это – тот же револю-цио-нэр, при Сталине. Мой дед при Сталине уже не был революционером, но значился таковым – в смертельном виде. Мне пришлось, знаешь, понимать за двоих. Нет, за многих.
Муж тети замолчал. Я ткнул вилкой в бронзовую сардину. Я снова спросил:
– У вас были любимые книжки? Чтобы дух от них захватывало?
– Простое, – ответил муж тети, – запиши для… на будущее: Трифонов и Володин. Советская власть…
И я записал.
Я все смотрел на человека в кепке, на раввина. Скромного такого человека, с рюкзаком на спине. В клетчатой рубашке. Агент, нанятый тетей, розовея плотным лицом, крикнул торжественно:
– Прошу, прощание, быстрее прошу!
В темном пространстве дядя лежал в лакированном гробу. Цветы класть не велели. Недоумение скорбящих, речитативом, билось о бетонные стены морга. Все застыли, глядя на дядю. Он тоже застыл, но это был явно не он.
– Кто не едет на кладбище, прощайтесь здесь, – громко сказал агент и добавил:
– Выходим, садимся в автобус, выходим.
Сто лет я не был на кладбище. Когда хоронили моего отца, я был еще маленький. Я ничего не помню. Помню только мать: она так постарела, что я решил – никогда не прощу ей этого. Зачем она сгорбилась и так скукожилась вся? Она была сильной в нашей семье. Отец говорил: «У твоей матери – львиное сердце, как ни крути». Я был маленький, когда хоронили отца, настоящий дурак. Однако я понял, что мой отец ничего живым не оставил. Детская интуиция и детское прямолинейное зверство вели мое ленивое любопытство. Я так прямо ее и спросил:
– Мама, кого папа любил больше всего?
Она, как по писаному, сказала:
– Папа любил нас и скрипку… сонаты Эжена Изаи.
Жалкая моя мама.
Солнце раздувало и без того безбрежный кладбищенский полигон. Яркие цветы и люди, озабоченные скоростью ритуала. Солнце на кладбище – немыслимая иллюзия.
От горизонта ползли настойчивые сизые тучи: здесь, на кладбищенском полигоне, понимаешь кто кого.
Мы спешили. И мы приехали вовремя. Земля, яркий ржавый песок, принимала всех: вот мусульмане привезли своего покойника, вот православные отпевают – хор ангелов поет, красиво. Вот раздались выстрелы, из магнитофона зазвучал гимн России.
– Ой, – испугалась тетя.
– Ничего, – сказал ей носатый человек с рыжим портфелем, – хоронят сотрудника МЧС.
Разноцветные могилы – как люди на весеннем митинге: они явно что-то нарушают, но их нельзя доставить в участок. Раввин, не сняв с плеча рюкзак, по-походному покорно склонился, раскачиваясь, над могилой дяди. Затараторил. Я все смотрел на небо и видел, что наступает гроза. Молния рассекла темно-серые облака: дождь шел для живых. Рядом с дядиной могилой, лежал, похожий на челюсть доисторического животного разинув одинокую пасть, ковш, потерянный землеройной машиной. Моя шляпа намокла. И я решил, что такой ее создал бог
Tags: Рассказ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments