m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Кроликов уходит на рыбалку

Кроликов уходит на рыбалку

– Улетают птицы запросто на юг… – доносится из беседки.
Это Дмитрий Сергеевич Кроликов – Митя или, как его зовет жена, Мюма – поет, мурлыкая себе под нос. Дмитрий Сергеевич, нога стучит по дощатому полу, играет сам с собой в шахматы.
– Мюма, не кричи, – просит Дмитрия Сергеевича его жена Наталья, – я уже четыре банки насчитала. С двадцать пятого июля – четыре банки. Кофе так быстро уходит. У меня голова болит.
– Тебя это удивляет? – откликается из беседки Мюма.
– Удивляет… Надо купить успокоительного… или перестать считать. Дались они мне, эти кофейные банки.
Мюма молчит: его белые офицер, ладья и конь загнали черную королеву в угол. Он думает за черную королеву: даже самому себе – неприятно проигрывать. Королеве, однако, не спастись, все спасительные ходы обманчивы и ведут к ее неизбежной гибели. «Ладно, – думает Мюма, – проживем без королевы».
Наталья встряхивает кастрюлю. Кастрюля наполнена спелым крыжовником.
– Три килограмма получается, – говорит сама себе Наталья и смотрит в небо.
В небе нет ничего хорошего: небо сегодня не живописно.
– От Антонова вестей нет? – спрашивает Наталью Мюма.
Он стоит перед ней, держа в левой руке коробку с шахматами, а в правой – ветку малины с тремя аккуратными ягодами.
– Будешь комаров гонять, – говорит Мюма Наталье, протягивая ей ветку малины.
– Спасибо, волшебник. От Антонова нет вестей. Никаких. Я пойду – позвоню Антонову?
– Ты ему, пожалуйста, скажи, – просит Мюма, – чтобы он удочки взял… скажи еще, что видения – от бесов, так говорил авва Антоний. Авва Антоний, прозорливец, прав.
Наталья положила ветку малины на кастрюлю с крыжовником и пошла с кастрюлей в дом. Мюма было пошел за ней, но остановился. Он передумал идти в дом. У них с Натальей гостит Рая Галашкина, Натальина подруга, любительница нравственных категорий.
Галашкина собиралась гостить неделю («Всего недельку», – сказала она). Уже третья неделя пошла, а Рая все не уезжает. Погода, видишь ли, ее не отпускает: хорошо на природе дышится. Наталья, двуличная жена, делает вид, что ближе Галашкиной – у нее никого не было и нет, а сама за спиной подруги закатывает глаза и растягивает губы – кривляется скорбно. Мол, что поделаешь, приходится терпеть всю жизнь таких вот глуповатых женщин, никуда от них не деться, зачем-то они нам даны.
В шахматы Мюме играть больше не хотелось, но и в дом – лучше сразу к ужину попасть, чтобы не слушать Раины бесконечные рассказы о божьей педагогике. Сегодня утром она рассказывала про молодого человека, друга ее племянницы, который весной этого года оказался больным неизлечимо. А до этого – был здоровым и не думал о Боге. И теперь, как выражается Галашкина, «Бог предложил ему жизненное испытание» – в виде раковой опухоли в правом легком. «Дура, одним словом, набитая: не знает будто, что идея подстроенного испытания никак с Богом не вяжется… не знает, не хочет знать», – думает про Галашкину Мюма Кроликов, снова расставляя шахматы в беседке. В полумраке беседки стрекочет сверчок, намекая Мюме, что ужина с Галашкиной ему не избежать.
– Мюма, Мюма, – зовет громко Наталья.
Она стоит в дверях дома, из-за плеч жены навстречу Мюме пробивается свет. Ее плечи сильнее света, они не выпустят его, не пропустят. Там, за дверями, тепло. Там свет и… ужин с Галашкиной.
– Иду, – неохотно откликается Мюма.

***
За ужином Мюма разговорился. Он вдруг сделался необычайно весел, шутил и рассказывал анекдоты, начиная их одинаково: «Приходит муж домой, а там…». Наталья смеялась, произнося отчетливо: «Ха», и поглядывала на Раю. Та тоже смеялась, но снисходительно, всем своим видом показывая, что Мюме эти шутки прощаются здесь, на даче, потому что на даче – чистый воздух и сосны. Конечно, нелепый юмор застолья прощается не Раей, а якобы тем, кто вездесущ и всеобъемлющ, – самим Богом.
Расшутившийся Мюма был сам себе неудобен и даже противен, но остановиться не мог:
– Змея гремучая, хандра… колючая, приходит гений к дураку, а тот: «Не бей по колпаку!». У гения – умище во, у дурака нет ничего… обиженный судьбой дурак надел на гения колпак – нелепый, значит, шляп. Шапо и гению к лицу, цу-цу… ще-во… ша-по… Ему не скажешь: «Ты – дурак», поскольку гений – всяк…
– Цу-цу, – подсказала мужу Наталья.
Она закашлялась, не в то горло попала хлебная крошка.
Рая хлопнула Наталью по спине:
– Надо перестать дурачиться, Дмитрий, дело к ночи. Надо спокойней.
– Дело к ночи? – Мюма сделал вид, что удивился. – Какое еще дело? Объяснись.
Галашкина пожала худыми плечами. Посмотрела на Наталью: мол, как он не понимает таких простых вещей. Недотепа твой – твой нервный муж.
То, что Мюма нервный, ему и самому было известно. Он сам про себя, бравируя собственной нервностью, часто говорил: «Стучат мои колодочки. Я в шекспировском раскладе – Отелло, то есть неплохой человек, но задушить могу». «Поэтому вокруг тебя – одни завистники, притягиваешь ты их своей расхристанной, наивной душой. А задушенные тобой – я, Мюма младший, рванувший из дома, как только ему выпала такая возможность, и ты сам», – замечала про себя Наталья, но никогда не говорила этого вслух.
Мюма, как и Галашкина, смотрел на Наталью:
– В чем, спрашиваю, дело? Может погода наконец испортилась? Я, если честно, искренне на это надеюсь.
– Нет, просто твой юмор себя исчерпал, – примирительно сказала Наталья.
– Ты это говоришь, чтобы понравиться окружающим. У тебя роль хозяйки дома, тебе так надо говорить, чтобы всем вокруг было хорошо, чтобы все отдыхали, наслаждались природой. Чтобы тебя, твою душевную чуткость, оценили другие. Ты вся – для других, – сердился, забыв о приличиях, Мюма.
– Разве это плохо, когда – для других? – спросила Мюму Рая. – Я считаю, что Наталья сейчас нас с тобой терпит. Но я уеду, а ты останешься. И Наталья будет тебя прощать бесконечно.
– Мне не трудно прощать. Я без Кроликова скучаю, – защитилась Наталья.
– Поэтому к тебе все тянутся, и я тянусь… Надоела вам, а уехать не могу, мне сейчас некуда ехать… ремонт в квартире еще не закончен, еще отделочные работы идут, – сказала Рая и опустила глаза.
Наталья, едва заметно подмигнув Мюме, попросила:
– Рая, только плакать не надо. Я тебя сама пригласила. Дима не умеет долго быть ни хорошим, ни плохим. Это надо учитывать и… понимать.
Но Галашкина все же заплакала:
– Мы так хорошо говорили вечерами. Крыжовник собирали, а утром – кофе. Я никогда не думала, что меня можно так… ненавидеть.
Все расплылось перед глазами Мюмы: стол, две женские фигуры и люстра, свисающая с потолка. Из стены, так ему показалось, выскользнула чья-то короткая тень, метнулась к потолку и, дрожащим пятном, упала прямо под ноги Мюме. Он испуганно закрыл лицо руками. «Свисает, – шептал он про себя, – свисает… что будет, если я это увижу?»
«Галашкина, слушай! Говорил же авва Антоний, что иные тела свои сокрушают в подвигах, но через то, что нет у них различения духовного, становятся дальше от Бога», – пищала тень, усевшись на плече Раи*. «Это не ко мне бесенок прилип, это к Галашкиной», – обрадовался Мюма и, сраженный внезапным видением, впал в экстаз. С прижатыми к лицу ладонями он крикнул:
– Как же издох у вас в пути ослик-то?! Как?!
Последнее, что услышал Мюма, был крик жены:
– Дуська, брысь, идиотка!

***
Мюма, широко открыв глаза, лежал на диване. В комнате пахло нашатырем, за окном урчала надвигающаяся гроза. За столом сидели две женщины и смотрели на диван.
– Наташа, – позвал жену Мюма.
– Аиньки, мой дружок… я здесь, – откликнулась Наталья.
– Приготовь мне теплые вещи, удочку и рюкзак, я утром на рыбалку пойду.
– Без Антонова?
– Без него.
– Хорошо. Больше ему не звонить?
– Не звони.
Мюма встал с дивана. Наталья тут же подлетела:
– Ты бы еще полежал. Мы тебе не мешаем?
– Это я вам мешаю, пойду наверх. Принеси мне чаю туда… и сухого печенья.
Мюма любил сухое печенье макать в чай, а потом ловить в чашке размякшие слоеные кусочки. Еще он любил тишину: абсолютную, трансцендентную. В этой тишине он как-то с собой примирялся и даже нравился сам себе. Пребывая в трансцендентной тишине он ощущал, как нарастает в нем его вечный капитал – его, как сказал бы авва Антоний, внутреннее устроение тихости. Собираясь подняться к себе в спальню, Мюма заранее свои тревоги – невероятным усилием воли – перечеркивал и низводил. Старательно забывая показания ушедшего дня, он сосредоточился на чае и сухом печенье. И – на дне завтрашнем.
– Спокойной ночи, Дмитрий, нас с вами испугала кошка, – осторожно сказала Рая.
Она чувствовала, что примирилась с неуравновешенным Мюмой. Примирение случилось сразу после внезапного появления попрыгуньи Дуськи, заполошной кошки, когда-то пригретой из жалости Натальей. После появления Дуськи и Мюминого внезапного обморока, который Раю поразил, она немедленно решила – надо делать мозговую зарядку. Ведь и с ней такое может случиться, как с ним. И что тогда? У нее вообще никого в этой жизни нет, так получилось. «Надо учить иностранный язык», – уговаривала она себя.
Мюма улыбнулся Галашкиной:
– Спокойной ночи, разговорчивая товарка.
– Я тебя провожу, – сказала Наталья мужу.
Наверху, у дверей Мюминой спальни, она зашептала:
– Дуська, конечно, игривая. Но остервенела она – от Галашкиной. Уже во где – даже кошка сдурела.
Мюма зашептал в ответ:
– Галашкина зря решила, что говорит за Бога. Хоть это-то надо признать… всё словами оплетает, не ведая сострадания, не зная сопричастности… везде ей искушения мерещатся, а что? Отними искушения, как говорил авва Антоний, и не спасется ни единый. Ни единый…

***
Наталья отнесла Мюме чай и сухое печенье. Рая не ложилась, она ждала, когда же Наталья ей кое-что объяснит. Это кое-что с самого утра беспокоило Галашкину: почему Мюма все время просил жену звонить какому-то Антонову, которому, Рая это заметила, Наталья ни разу так и не позвонила. А Мюме говорила, что звонила. Что это за бред в отдельно взятом безумном семействе? Когда Наталья спустилась от Мюмы, Рая сказала:
– Я посуду пока помыла, не возражаешь?
– Не возражаю.
– Наташ, а кто такой этот Антонов?
Наталья призналась легко:
– Не знаю. Рыбак, наверное.
– Наверное?
– Видимо.
Рая занервничала:
– Не хочешь – не говори. Дмитрий – со странностями, но я его уважаю, хотя знаю, еще бы мне не знать, как он ко мне относится. Забыл, как вы у меня полгода жили, пока твоя мама в себя приходила – от такого зятя. А мог бы помнить. Или хоть ты…
– Я?
– Ты изменилась, Наташа. Ты раньше такой не была.
– То раньше, а теперь – позже.
Наталья вспомнила, что запасы сахара она исчерпала. Сахар весь ушел на варенье из крыжовника. Значит – завтра надо купить еще сахару, килограммов десять: слива на подходе – созрела, да и крыжовник еще не весь собрали, а яблоки… яблок мало в этом году. Из яблок будет компот.
– Завтра за сахаром с тобой пойдем, варенье снова будем варить. Как ты на это смотришь? – спросила она Галашкину.
– Я только «за». Скажи, кто такой этот Антонов? Почему он рыбак, а не кто-то другой?
– Объясняю… – начала Наталья и запнулась.
«Ей надо помолчать. Пусть помолчит», – решила Рая. Она тоже молчала, рассматривая банки с крыжовенным вареньем. «Какой цвет, какой цвет у природы», – восхищалась вареньем Галашкина.
– Объясняю, – заново начала Наталья, – Антонов – это видение Мюмы: его не существует, но он есть… Антонов – трансцендентная поддержка, он не подлежит наблюдению в реальности, он наблюдается исключительно умозрительно, он там, в умозрительности, исключительно живой и реальный. Даже книжки дарит.
– Книжки что – тоже умозрительные?
– Почему? Обыкновенные, на полке стоят. Не веришь – пойди посмотри. Например, месяц назад подарил «Изречения отцов пустыни». Мюма увлечен Антонием – великим пустынником. Антонов знает…
– Как же он дарит, – Рая перешла на приглушенные полутона, – если он – трансцендентный, если его нет?
– Все тебе, подруга, скажи. Да так и дарит: кладет тихо на полку и тихо уходит. Мюма очень доволен. Очень.
– Наташа, ты святая, без преувеличений. Это что… и давно это с Митей?
– Год назад началось. Сел писать книгу и не дописал. Объяснил так: «Замучился я искать паллиативы, хочу единственности». С тех пор так и живем здесь, зимой жили, теперь вот летом. Сын подбрасывает деньжат, пенсия у меня – почти девять тысяч. Короче, живем. Даже, видишь, гостей принимаем. Ты приехала, зимой Ольшанский приезжал на лыжах кататься, весь матрас пеплом своим прожег. Зачем ему лыжи, если он курит как сапожник?
«Книжки, предположим, за мифического Антонова Наталья мужу покупает. Покупает и кладет тихо на полку, а Митя и рад. Но что за идея с рыбалкой? Это же – тяжелейшее помешательство, на двоих. Издохший осел тут причем? Откуда он взялся, ослик-то? Из книжки, конечно, вырвалась цитата», – рассуждала про себя Галашкина.
Пока она рассуждала, Наталья легла на узкий диван, накрывшись цветной простыней. Галашкина не могла долго говорить беззвучно. Не надеясь получить ответ, она все же спросила спрятавшуюся под цветной простыней Наталью:
– Дмитрий про осла нам крикнул: из книжки ослик-то?
– Из притчи. Трансцендентный такой, симпатичный ослик, – пояснила, засыпая, Наталья.

***
Утром Мюма, Дмитрий Сергеевич Кроликов, надел теплый свитер, взял бамбуковую удочку и рюкзак, приготовленные ему заботливой женой, и пошел на рыбалку один.

*Кошка Дуська, превратившись в воображении Кроликова в бесенка, говорит цитатой из анонимного труда «Изречения отцов пустыни» (изречение Антония Великого (ок. 251–356); перевод с греческого – С. С. Аверинцева).
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Десятый день марта

    Десятый день марта День был так себе, не весенний. Зима не уходила, люди думали о зарплате: женщины и мужчины подмосковного города Великие Ваты…

  • А кроме того

    А кроме того Умер актер Кикин. В день его смерти, в конце февраля, отступили морозы. В город пришла весна. Вместе с ней выглянули из литературных…

  • Наша лебдя

    Наша лебдя В литературоведении есть такое понятие – «нулевой адресат». Например, пишет поэт стихотворение, обращаясь не к прошлым любовям и…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments