m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Загробная жизнь

Загробная жизнь

Старика загнали в угол, выпотрошили: всё у него отняли, последнее, можно сказать, прибрали к рукам.
Остался старик совсем один. Без пылесоса, без ковра настенного, без стенки югославской. Мелочи – сахарницу, подсвечник керамический, фарфоровую лыжницу и ладную собачку из белого камня – сложили как попало в мешок и отправили к едреной бабушке, выражаясь иносказательно. Выбросили мешок на помойку. Для себя, для уюта, выносили по-крупному. Внучек родной обчистил так, что лучше всякого вора.
В квартире старика ожил потолок. С потолка сыпалась – тонкими островами – лунная побелка. За окном шел дождь, и небо – за деревьями – розовело бледно.
Старику непривычно было умирать: он горько думал о жизни и не знал, что скоро умрет. Но чувствовал, что всё возможно. Всё возможно теперь.
Раньше... что было раньше? Ничего, похоже, не было. Была когда-то жена и была дочь, у дочери – сын, внук старика. Дочь, внук, жена – нагрузка жизни, бесконечное выживание: «Денег нет, денег нет... старый».
– Старый, а у тебя пенсия – кака? – спросил старика внук.
Внук, незваным гостем, приехал в город из Почучаевки. Он там, в Почучаевке своей, женился, но сначала – отсидел. Что-то, говорил, на него плохие люди повесили. Повесили, а сами рванули на Кипр.
– Мало... – ответил старик.
Внук, засмурев, переспросил строго:
– Кака-т-то малава... т-та?
– У, – подтвердил старик.
– Ну, это та... ка... денежка... каката... поделись, а я тебя не оставлю, – пообещал внук и толкнул старика на диван.
Ничего старику не жалко. Когда выносили пылесос, он даже не прослезился. Ковер настенный, подарок от предприятия, на котором старик трудился сорок лет и три года, тоже унесли. Стенку югославскую – ее вроде жалко. Жена старика год и два месяца в очереди стояла, чтобы эту стенку купить. Купили. Радости было – жена родственников созвала. Пили, ели и даже голосили:
– Черный ворон, что ты вьешься... от моего говноеда убери... руки... он... не твой...
Какая была у старика жена? Обыкновенная. Брови не выщипывала, ногтей не красила, не слезливая. Когда пел Робертино Лоретти – все бабы плакали, а жена старика – ни слезинки. Жена у старика – гордячка, так про нее говорили люди. Когда у старика и его жены родилась дочь – немая Тамара, жена перестала с соседями здороваться. Соседи говорили – ушла в туман.
– Чужое горе, ты – не человек, – говорила жена.
Так и жили. Дочь выросла, и появился этот, Витюша, ее жених. Пьяница горький. Тамара после восьмилетки пошла швеей в ателье. Работала, не стеснялась. А Витюша – барахло (старик, сидя на диване, махнул по воздуху рукой).
Витюша в детстве, как и Тамара, тоже был немой. Но к четырнадцати разговорился. Они с Тамарой в клубе для глухонемых познакомились. Когда познакомились – Витюша мычал, уже научился: «Та-а-а-ма-ра... подь... эм... подь... таньцу... эм». Подростком еще, сволота, размычался. Случай, видимо, помог: его ровно на четырнадцатый день рождения по голове арматурой внезапно ударили, могли бы и череп проломить, не судьба. Удар был сильный, но по касательной. Витюша, простив напавших на него приятелей, смеялся:
– Бутилька поставиль? Иди-ка сюда...
Старик, почувствовав во рту привкус мифической крови, заметил напоследок, что внук и его друзья – алкаши из Почучаевки, вынося югославскую стенку, запихали тапок под диван. «Хочу уже уснуть», – решил старик и заметался в судьбе, говоря уходящим, уплывающим от него воспоминаниям: «Плохо мне. Плохо».
Оживший потолок оплакивал бессердечную квартиру нежными сухими слезами. Старик, неожиданно для самого себя, умер.
Загробная жизнь никому не видна, даже мертвым. Старик удивлялся, как тесен мир (не только живой, но и потусторонний). Перед ним, суетясь у окна, бегал человек в шелковом халате.
– Би-ба-бо, ми-ма-мо, – говорил человек.
– Кто ты? – спросил старик.
– Зарядов, артист. Жил здесь ранее, а теперь, значит, менее... превозмогаю, – представился человек в халате.
– Я тебя раньше видел? – спросил старик.
– Вряд ли. Я умер в таком круговороте, что говорить... Я убит подо Ржевом... я не видел той вспышки... Вспышки – крышки... дедушка, привет! – отвечал старику Зарядов.
– У меня внук – сука, – признался Зарядову старик.
Зарядов, прошелестев под потолком, сел на подоконник. Склонил голову на грудь:
– Ты не знаешь, батяня, что со мной было перед отъездом. Я же не знал, что звонок звенит – последний. Пока поезд не тронулся. Я думал, что выберусь, я всегда выбирался. А тут, бац, сердце отказало... отъезд навсегда у меня получился...
– О чем жалеешь? – спросил артиста старик.
– О бабе жалею, об одной жене. Она любила меня, я так думаю. Сначала она меня любила, потом я ее удерживал... чтобы не ушла она... элементарно... чтобы своей головой – к ее голове... не успел.
Жалкий треп артиста. Старик, жонглируя затылочными понятиями, сообразил, что Зарядов не готов к смерти.
Старик решил отвести разговор от опасной темы:
– Ты иностранные языки знаешь?
Зарядов кивнул:
– Учил французский. В спецшколе валандался не зря. Пойми, батяня, совсем я не человек – это еще до смерти выяснилось. Вот ужас-то, да?
Артист кинулся от подоконника к дивану. Распластавшись на диване, он заныл:
– Аппетита давно нет... что с этим делать?! Квасу, что ли, выпить, а?
Старик, глядя на потолок, снова спросил:
– Умеешь по-ихнему?
– Предположим, – уклончиво ответил артист.
– Тогда скажи мне, что такое... вот что это – кака-т-то малава-т-та, а?
– Это, батяня, видимо, элементарный запрос о твоем благосостоянии, – предположил Зарядов.
– Я так и думал, – признался старик и повеселел.
Он попытался обнять Зарядова, но тот уклонился:
– Я никому не нужен.
Старик не обиделся, он попросил:
– Найди мои мелочи, артист. Их в мешке отсюда унесли: лыжница красивая – я план перевыполнял... фарфоровая спортсменка.
Зарядов схватился за голову:
– Ты по кому скорбишь?

– Кака-т-то малава-т-та... – засмеялся в ответ старик.
Зарядов ужаснулся тихо:
– Я здесь, в этой квартире, раньше жил. Раньше, чтобы вам было понятно, это раньше. Колька Десницкий в этой квартире роман свой читал, про математику судеб. Где теперь Десницкий? Снимали жилье за копейки. Женя Кравченко читала, вот у этого окна сидя, Платонова вслух, у нее на днях сын повесился. Невероятное скопление обстоятельств. Батяня, откуда вы образовались?
Старик решил высморкаться нарочито, но не сумел. Пройдясь по своей квартире, он вернулся к страдающему Зарядову:
– Ты же тоже умер, что же ты как живой?
Зарядов признался:
– Смириться не могу. Начхал на фээсбэ, пусть переписывают до одури свои хитросплетенные архивы. Отверзаются сокровищницы, и вылетают из них облака, как птицы... Он сыплет снег...
– В Бога веришь? – поинтересовался старик.
– Верю, старичок. В недосказанности – Бог, а я себя не забыл. Терзаюсь душевно, если ты поверишь, поверь. Это так.
Старик, облокотившись на золотистый туман лунной дорожки, посоветовал небрежно:
– Поищи мои мелочи, артист, слетай на помойку. Лыжницу мою, фарфоровую, спаси.
Стоя у мусорных баков, Зарядов смутился – слишком добрая на небе весела луна. Мусорный контейнер, освещаемый луной, был похож на уникальную декорацию. У контейнера копошились тени. «Ищут полезное для себя», – подумал Зарядов.
– Дядя Саша, ты не трогай здесь, – попросила одна тень другую.
– Соизвольте, – откликнулся дядя Саша.
– Тамара, царица души моей, – держи очаг, – обратился он к женщине, державшей в руках ящик с зелеными яблоками.
Тени медленно, отдыхая от мусорной добычи, собирались у костра. Зарядов смотрел на костер и выдумывал – чтобы как-то здесь задержаться – свою последнюю встречу с женой. Он ей скажет: «Только ты», а она ответит: «Хорош, артист, терзаться».
У костра, копаясь в полиэтиленовом мешке, сидела темнокожая Тамара – немая женщина. Лицо ее не знало слез. Зарядов крикнул, заходясь от наплыва августовской ночи:
– Кака-т-то малава-т-та.
Тамара, замычав, протянула луне зеленое яблоко.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Десятый день марта

    Десятый день марта День был так себе, не весенний. Зима не уходила, люди думали о зарплате: женщины и мужчины подмосковного города Великие Ваты…

  • А кроме того

    А кроме того Умер актер Кикин. В день его смерти, в конце февраля, отступили морозы. В город пришла весна. Вместе с ней выглянули из литературных…

  • Наша лебдя

    Наша лебдя В литературоведении есть такое понятие – «нулевой адресат». Например, пишет поэт стихотворение, обращаясь не к прошлым любовям и…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments