m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Category:

Здравствуй, папа!

Здравствуй, папа!

У Филимона Анукина родители жили в Муроме. Мать у Филимона была настоящая, а отца заменил отчим.
Отчим, хороший человек, журналист районной газеты, воспитал Филимона Анукина среди известных литературных имен и скорбных дерзаний чудаковатых графоманов. Настоящий отец Филимона Анукина жил в Москве. Он работал на очень ответственной работе – в органах государственной безопасности.
Сына своего Анукин-старший не видел, но чувствовал: подрастает мальчик, а как подрастет – придется знакомиться. Анукин-старший ничего не имел против знакомства с сыном. Любить, конечно, он его не мог (слишком юн был Филимон тогда, когда родители его развелись), но любопытство Анукина-старшего разбирало: вылитый сын или не вылитый, вот в чем вопрос.
Филимон оказался вылитый, то есть – копия отец, ну почти. Было у Анукина-младшего одно отклонение от папиной наследственности. Спасибо маме и отчиму, Филимон любил читать книги. Он их глотал – одну за другой, поэтому воображение у Анукина-младшего границ не имело. В остальном же – весь в папу: самоуверен, но осторожен, вежлив, но не привязчив, циничен, но без выходов за рамки той аморальной морали, которая все прикрывает и ни на чем не держится. Такую мораль обычно называют двойной. Удобная штука – двойная мораль: никто ни от кого не обособлен, все под одной гребенкой пасутся, а гребенка-то жестка, если шерстанет, то не знает, корявая, жалости. Филимон Анукин уяснил еще подростком: лучше быть насекомым на гребенке (вшой на гребешке), чем скакать беспечно в свалявшейся шерсти. Нет, на гребенке лучше. Филимон Анукин был катастрофически любопытен. В детстве он этого скрывать не умел, а потом научился.
Двадцатилетний Филимон Анукин (именно в этом возрасте он, приехав в Москву, познакомился с отцом) любил задавать вопросы, каверзные и простые. В таком порядке: сначала, без счета, простые, а потом – один, каверзный. Напоследок. Косить под дурачка – выгодное дело: собеседник расслабляется, начинает разглагольствовать о том и о сем, а ты его, каверзным вопросом, внезапно – под самый дых. После внезапного удара, нанесенного спрятанным до поры до времени знанием, собеседник, фигурально выражаясь, делает под себя: от восхищения или, чаще всего, от неожиданности. Само собой, обижается, нервничает и тем самым выдает все свои недостатки. Вот их краткий перечень: высокомерие, страх показаться глупым – сесть в лужу, потерять превосходство над собеседником. У Филимона Анукина такой хуковый вопрос назывался «хрен на блюде».
Приехав в Москву, Филимон Анукин сразу же позвонил отцу. Отец назначил встречу в ресторане у метро «Новослободская». Ресторан назывался «Мюнхен». По каким-то непонятным причинам он был мало посещаем горожанами и гостями столицы. То ли место хозяева «Мюнхена» выбрали слишком скрытное – сразу за зданием метро и левее, то ли не было в нем ресторанного шика или хотя бы «своего лица», каких-нибудь стилевых обобщений, например, красных кадок с деревьями, на которых растут бумажные цветы – черно-белые, вырезанные из немецких газет. По лепесткам, если размечтаться, бегут готические буквы и уходят в стебель.
Интерьер ресторана «Мюнхен» был скуп и незатейлив. Зато кухня была добротной: щи венгерские, томленые в печке, колбаски с картофелем и зеленым соусом… и десять разновидностей яблочного десерта.
Увидев сына, Анукин-старший расчувствовался. Он сам от себя этого не ожидал. Как удержаться, когда перед тобой стоит твоя точная копия, слегка разбавленная мягкими чертами былой любви. В определенном возрасте, когда человеку за пятьдесят, всё, что было и чего не было в молодости, переходит в ведомство утраченной любви. Нет, Анукин-старший не забыл свою реальную муромскую жену, он хорошо помнил, как отвратительно муромская жена причитала над его мимолетным романом – увлечением ее подругой (так, утехи ради). Что за трагедия, зачем? Ребенка носит, завтра рожать, а понять разнообразия жизни не хочет.
Обняв сына, Анукин-старший заметил, что тот рассеян, бледен и голоден.
– Здравствуй, папа! – сказал Филимон Анукин и сел за стол.
Анукин-старший подал сыну меню:
– Вот и встретились. Выбирай. Рекомендую венгерские щи и колбаски с картофелем — с зеленым соусом. И по пивку, а?
Филимон Анукин кивнул и уставился в окно.
Продиктовав официанту заказ, Анукин-старший слегка растерялся – надо было держать разговор, а о чем говорить с человеком, приехавшим в Москву из Мурома? Но растерянность эта быстро прошла: на подмогу пришли, включились и заиграли профессиональные навыки службиста, привыкшего внезапно тушить сигаретные бычки в кофейной чашке какого-нибудь банковского задрыги, расслабленного предыдущим унижением Анукина-старшего: «Даже в смете не разобрался, сразу к вам пришел…»
– Либерализм кончился, – заметил Анукин-старший. – Отмучились под свободой граждане. Теперь им сверху всё объясняют.
Филимон, не переставая разглядывать пейзаж за окном, сказал:
– Дерьма много вокруг. У меня любимый писатель – Кобо Абэ.
«Я его что, спрашивал о любимых писателях?» – удивился про себя Анукин-старший и сказал, настроив голос на максимально возможную ласковую волну:
– Абэ, это хорошо. Лев Толстой – лучше. «Анна Каренина» там, «Война и мир»… Читал «Анну Каренину»?
– Нет, – сознался Филимон. И спросил:
– Интересно?
– Еще как. Я лично не читал, но доверяю нашей средней школе, – вывернулся, смеясь, Анукин-старший.
Официант медленно опустил на стол корзинку с кунжутным хлебом, столовые приборы и пиво.
– Сейчас будут щи, – сообщил он и, попятившись, исчез.
Анукин-старший поднял пивную кружку:
– Ну, давай, Филимон, за встречу. Я тебя со столицей познакомлю. Репетитора наймем, поступишь… хоть в Вэшээ… престижно и рядом… от моего офиса недалеко. Или, может быть, в Англию?
Филимон протянул навстречу отцовской кружке свою кружку:
– Спасибо.
Снова появился официант. Худые руки официанта ловко спустили с подноса два горшочка – щи венгерские, томленые в печи.
– Налетай, – посоветовал сыну Анукин-старший.
Щи Филимону понравились. Он ел с аппетитом. Утонул, казалось, пришелец из Мурома в венгерских щах. Анукин-старший заметил про себя, что у мальчика аппетит хороший, если не сказать – зверский. Наверное, с дороги. «Надо будет ему как следует денег дать», – решил Филимонов отец.
Филимон, оторвавшись от венгерских щей, спросил:
– А ты в Англии был?
Анукин-старший вынул ложку из горшочка со щами, посмотрел на нее удивленно и отложил:
– Англия… был я в ней. Пиджаки там хорошие продают. У меня шесть пиджаков, привез – не ношу.
– Почему? – удивился Анукин-младший.
– Из моды вышли.
– Либерализм кончился? – поинтересовался, снова глядя в окно, Филимон.
Заметив, что сын перешел в наивное наступление, Анукин-старший даже глазом не моргнул.
– Нет, это я – слишком раздался, – простодушно сообщил Филимону отец:
– Раньше, как ты, бегал – худой и стройный, сейчас – на три размера больше. Я давно в Англии был. Хорошие застал времена, зажиточные со всех точек зрения и для родины интересные. Ты знаешь, от чего зависит человек?
– От чего? – переспросил Филимон.
– От мишени, в которую он целится, хочет попасть. Он ее как бабу… нет, больше, хочет... вожделеет туда-сюда и обратно, и потому чувствует он ее без учебников. Он ей подчинен, ее слабостям – особенно, он их переживает и, переживая, приближается к решительному моменту. К поражению своей цели.
Филимон удивленно посмотрел на отца:
– К поражению?
– Ну да. К захвату. Влечение к мишени – великое искусство захвата через расположение. Иногда, ясен пень, приходится унижаться, ходить на цырлах, чтобы никто не видел твоей блестящей паутины. Ты ее плетешь…
– Блестящая паутина всегда кому-нибудь заметна, – перебил отца Филимон.
– Надо уметь блестеть естественным блеском. Настоящим.
– Это как? – удивился Филимон.
– Естественный блеск невидим. Ты смотрел в окно? От… простое окно. Тебя ничего в нем не насторожило: стекло, рама, улица за окном? Не насторожило, да... Солнечный день, данный нам в приятных ощущениях поздней встречи. Вот образ. Я его нарисовал?
– Да.
– Этот же рисунок я могу использовать многократно, если в момент использования буду внутри этого рассказа сам. Подчеркиваю, внутри рассказа, это важно. По Станиславскому: я в предлагаемых обстоятельствах.
Официант, поставив на стол широкие тарелки с колбасками и картофелем, тихо убрал со стола опустевшие горшочки.
Филимон поблагодарил официанта:
– Спасибо.
К Анукину-старшему у него был вопрос, очередной и наивный:
– Разве можно совпасть с мишенью, зная, что ты намерен ее поразить? Мишень нельзя недооценивать, она же тоже умеет притворяться. Она, может быть, так же играет с тобой – со своей стороны, и уйдет, когда ты будешь думать, что сейчас настало время последнего и точного выстрела.
– Филимон, запомни главное правило в жизни. Никогда не выходи за рамки рассказа раньше времени: в то время, когда ты обхаживаешь объект, он любим тобой, и ты – его эхо. Успех обеспечен. В таком случае.
– Не понимаю, как это так можно, – признался Филимон.
– Официант, пожалуйста, – тихо произнес, наклонившись в сторону кухни, Анукин-старший.
– Да? – спросил официант.
– Триста принесите, только по-честному и лучшей, какая у вас есть, – попросил Филимонов отец.
– Хорошо, – согласился официант и, скрывшись на секунду, снова возник. С подноса на стол, в тонкой руке официанта, спустился графин и две рюмки.
– Я водку не пью, – уверенно сказал Филимон.
– Я тоже – не пью, но пусть стоит – для красоты, а? – предложил Анукин-старший и погладил запотевший бок графина теплой рукой.
Официант принес десерт – яблочный пирог, но двое посетителей ресторана «Мюнхен» исчезли. Официант привычным жестом поднял графин. Им Анукин-старший, уходя, прижал бумажные дензнаки. Не пересчитывая купюры, официант положил их в карман передника.

***
По вечерней Москве, от Новослободской до Тверской, Анукин-старший шел один. Пока желудок Анукина усваивал венгерский суп и колбаски с картофелем, его мозг тщательно пытался залатать прореху в невидимом щите, закрывавшем Анукина-старшего в течение многих лет. Последняя операция, называемая в отчетной документации «Слепой удав», прошла успешно: грандиозный скандал удалось предотвратить ему, Анукину-старшему, не читавшему Льва Толстого, ни тем более этого… японского смурного Абэ.
Условия задачи были архисложными. В архиве подслеповатого писателя Жеребецкого, уехавшего в начале 90-х в Израиль, хранились некие бумаги, подтверждающие причастность главного редактора известного в России либерального журнала к работе на комитет безопасности. Как этот старый козел Жеребецкий их получил? Да как-то, чего не бывает. Но ведь хотел скандала на старости лет, вдруг – пошли верные слухи – решился их издать. Во всяком случае, грозился. Анукин-старший семь месяцев вел операцию, и она завершилась успешно. Жеребецкий ушел в мир иной, так и не открыв страшной тайны постсоветского устройства литературной жизни. И вот… в Москву приезжает Анукин-младший – бледная немочь, без денег и голодный. Отец рад сыну и ведет его в ресторан, от всей (тут Анукин-старший усмехнулся) души желает ему помочь. И что он слышит от своего сынка, отказавшегося пить водку в компании с папой: «В любви к слабому всегда кроется стремление к убийству».
Значит – разговор окончен? «А я денег ему хотел дать, сколько надо и больше, и дал бы, и в Англию послал бы… либерализм кончился, но это же сын… сын», – говорил про себя Анукин-старший. Остановившись у театральной афиши, он прочитал: «Завтра: А. Островский. На всякого мудреца довольно простоты. Комедия в пяти действиях».
– Еще прибежит, еще будет он у меня стенать от мук, – сказал фонарю, нависшему над театральной афишей, Анукин-старший и скрылся в арке.

***
Филимон Анукин пережил расставание с отцом легко. Он был рад, что Анукина-старшего зацепила его внезапная непокорность. Москва Филимону нравилась. Отчим и мать дали две тысячи долларов – на первое время, к двум тысячам прилагается фамилия отчима, известного своим профессиональным стоицизмом (его в столице-то трудно сохранить, а попробуй в провинции, отчим смог).
– Возьму себе какую-нибудь вдову, у которой есть земля, и буду мирно доживать свой век, – сообщил Филимон Анукин памятнику Юрию Долгорукому.
Из-за памятника появилась нога в фиолетовом чулке, потом красная юбка и желтая куртка. А потом – рыжая голова на тонкой шее.
– Это «Солдат из сна» Кобо Абэ, я знаю, – сказала голова и предложила, нарочито цинично:
– До Патриарших прошвырнемся?
– Яволь, – обрадовался Филимон.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Флор и Лавр

    Отец служит в Прислонихе 31 августа (праздник Флора и Лавра).

  • Предметы детства

    Мой старый этюдник, с которым я одно время не расставалась, отвезли в Прислониху. И гитару (не мою, мамину) тоже отвезли. Вещдоки из прошлого --…

  • Встречи с Бубером

    Отпуск в Прислонихе подходит к концу, жаль. Уже жаль, хотя еще неделя осталась. Много надо успеть: с книжкой и с делами больничными. День в…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments