m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Командировка в Постромки

Командировка в Постромки

Яков Семенович надеялся, что ему не придется ехать в Постромки, но пришлось. Директор, на секунду вынырнув из телефонного разговора, сказал шепотом: «Милок, без эмоций» – и махнул Якову Семеновичу рукой, мол, не до тебя.
Яков Семенович, идя с работы домой, продолжил несостоявшийся разговор с директором: «Я в этом году ездил в Чуфарово… к первой жене драматурга Забедрина, это раз. У меня отпуска не было уже три года… я, знаете ли, устал… это два». В воображаемом разговоре директор молчал. Он ничего не отвечал Якову Семеновичу, так как все уже было решено: надо Якову Семеновичу ехать в город Постромки. «Исаак Левитан, говорят, до Постромков не доехал, а я, что же, доеду», – идя по узкому тротуару, иронизировал над собой Яков Семенович. Кто-то толкнул его. Яков Семенович, оглянувшись, сказал:
– Прошу прощения.
Двое тоже шли по узкому тротуару – только в другом направлении. Человек, толкнувший Якова Семеновича, обнимая за талию свою спутницу, восхищался природой:
– Листопад!
Яков Семенович, глядя на этих двоих, почувствовал, как беззаботна другая жизнь.

***
Дома он спросил жену:
– Можно я съем твоего судачка завтра?
Жена осторожно погладила его по щеке:
– Конечно, Яша.
Запершись в кабинете, Яков Семенович сел за письменный стол и, бросая вызов дождю, стучавшему за окном, достал из старинной горки графин и рюмку цвета фиалковой ночи. Он решил выпить мадеры, но не выпил. Налив в темную рюмку янтарной мадеры, он любовался невинным и безошибочным явлением тишины.
Поездка в Постромки не обещала ничего хорошего: место, с точки зрения комфорта, несомненно гиблое: достаточно посмотреть в компьютер. Яков Семенович посмотрел. Сайт города Постромки, заведенный недавно каким-то краеведом-энтузиастом, намекал на грибные места, не более. В хилом разделе «Достопримечательности» раздувал кирпичные бока несуразный дом купца Синицына. Рядом с домом купца, на фоне серого неба, возвышалась старая водонапорная башня.
– Вот и всё, так сказать, – решил Яков Семенович и открыл в компьютере файл «Грим-Тверская».
В Постромках Яков Семенович не видел никакого смысла. Он был заранее к этой местности равнодушен. Но служба, что тут скажешь, навязывает тебя чужому пейзажу. В Постромках жила Анна Ивановна Грим-Тверская, бывшая актриса провинциального театра. Ее карьера началась в 1919 году, в любительской труппе «Око народное». В «Оке» она познакомилась со своим будущим мужем Николаем Тверским. Далее – пробел в биографии. Известно только, что муж Анны Ивановны в начале двадцатых годов прошлого века уехал за границу, оставив жену в советской России.
Анна Ивановна, окончив театральное училище, всю жизнь проработала в провинциальном театре. Замуж так и не вышла. На сцене – кем только не была: и Джульеттой, и Ларисой Дмитриевной Огудаловой и, пришлось распечь бездарного режиссера в парткоме – за антисоветское поведение (пил режиссер горькую, распространял, вроде, среди юношества порнографические открытки), даже Жанной Д` Арк. Два года назад провинциальный театр проводил столетнюю Грим-Тверскую на заслуженный отдых.
К последнему желанию актрисы провинциального театра – вернуться на родину в Постромки – прислушалась вся труппа: кто-то помог найти подходящий обмен – с доплатой, кто-то помог перевезти вещи, а художественный руководитель театра написал письмо в столичный музей: мол, хорошо бы проявить внимание к Анне Ивановне Грим-Тверской и прислать к ней человека, способного уговорить долгожительницу-актрису передать государству ее архив. Из письма, написанного в тонах скорбных и пафосных, следовало, что актриса Грим-Тверская – «уходящая натура столетия». Уговорщиком выпало быть Якову Семеновичу.

***
Рано утром, выйдя из теплого вагона поезда, Яков Семенович ничего не увидел: вокзал города Постромки будто нарочно исчез в тумане. Яков Семенович, привыкнув к туману, прочитал проявившийся из молочной густоты текст: «Постромки – родина интеллектуального ресурса».
– Конечно, – согласился с туманным утверждением Яков Семенович и растерялся: куда идти?
– До гостиницы – триста, – пришел ему на помощь голос из тумана, принадлежащий черному от загара человеку.
– Я подумал сначала, когда вас увидел, что вы негр, – сообщил водителю Яков Семенович, радостно прижимая сумку к своей груди.
Услышав: «До гостиницы – триста» – он обрадовался, что в городе Постромки такие приветливые расценки.
– Либерал? – спросил Якова Семеновича загорелый водитель.
Яков Семенович, ища временные точки соприкосновения с возницей, не рискнул дать точный ответ:
– Есть немного.
Водитель кивнул:
– Либерал. Я же вижу… если философски.
– Не утаишь от собеседника ничего, – согласился с прозорливостью водителя Яков Семенович.
До гостиницы ехали молча. Затормозив у трехэтажного здания, на котором сверкала надпись «Над вечным покоем. Отель», водитель заметил грустно:
– Так и живем.
***
Яков Семенович шел по холмистому городу и никак не мог привыкнуть к своей командировке. Город казался ему выдуманным, пустым. Увидев несуразный дом купца Синицына и возвышающуюся за ним водонапорную башню, он решил, что Анна Ивановна Грим-Тверская – старая графиня из «Пиковой дамы» Пушкина.
– Пиковая дама означает тайную недоброжелательность, – вспомнил Яков Семенович эпиграф из «Пиковой дамы» и оказался перед чужим крыльцом. Ступени крыльца были невысоки, но Яков Семенович мгновенно почувствовал: они ведут его к горьким последствиям.
Незадолго до отъезда в Постромки Якову Семеновичу приснился сон: во сне он вдруг обрел способность летать и летал, оттолкнувшись от золотистого пола кухни. Страшный сон. Взлетев под потолок и спустившись вниз, он снова взлетел и закричал, так мучительно было это летание. От собственного крика он проснулся.
– Яша, тише, ты кричишь, – сказала ему жена.
– Разве я могу жить один? – спросил ее Яков Семенович и, повернувшись на левый бок, снова беспокойно заснул.
Сейчас, стоя у чужого крыльца, он вспомнил свой сон и свою жену, которая предупреждала его, что розы – это намеки судьбы. У жены – не во сне, а наяву – случилось потрясение, от которого она, имея стойкость к мистическим провокациям, немедленно ушла в иронию – в монолог, куда непосвященный не допускался:
– Представляешь, вчера у метро, в урне, видела семь красных роз. Никто не замечал. Делали вид, что их там нет, понимаешь? Бросали в урну мусор, а как же букет? Кто его там оставил, а? Свежие, прекрасные цветы. Реконструкция сюжета не требует особых усилий. Наверное, была ссора. Он подарил ей розы, а она, девочка какая-то, оставила их так – в мусоре, ей они не нужны. Нужны мне, а я их не беру, принимаю за розыгрыш. Меня разыграли, Яша…
У чужого крыльца цвели, наклонившись к двери – от набегов холодного ветра, красные розы. Яков Семенович постучал, хотя видел, что слева от двери чернеет, суровой пуговицей, кнопка звонка. За дверью никто не откликался. Яков Семенович нажал на черную пуговицу. Снова тишина. Когда он уже было решил, что поторопился – оплошал: надо было сначала ехать в провинциальный театр – там все разузнать и понять, дверь открылась. В дверном проеме стоял человек, похожий на скорбного демона: волосы – благородное серебро, уши – розовее любого заката, в глазах – тоска по амазонским будням. В длинных пальцах демона тлела сигарета.
– Вы из бюро? – спросил он Якова Семеновича.
– Я из музея.
– Откуда? – переспросил демон.
– Из музея. Из архивного отдела. Я к Анне Ивановне Грим-Тверской, могу ее увидеть?
Демон, ловко щелкнув по сигарете пальцем, сбросил пепел в кусты. Отправив туда же и сигарету, он вежливо попросил:
– Пожалуйста, проходите. В комнату для гостей.

***
В комнате для гостей, это Яков Семенович заметил сразу, висел могильный воздух. «Не успел», – подумал он и даже обрадовался: не надо вести с отлетающей на тот свет старухой витиеватых разговоров за жизнь. Но кто наследник архива? Наследников, видимо, нет.
– Вы из столицы к нам? – услышал Яков Семенович.
– Из столицы, – подтвердил он и растерялся, глядя на забавную старушку в кресле.
На затылке у старушки держалась, закрепленная под подбородком резинкой, детская меховая шапка. Шапка была ей явно мала.
Старушка, глядя на Якова Семеновича пристально, облизывала свои пальцы:
– Это меня угостили, у покойницы сладких запасов – всем миром не переесть. И вы угощайтесь, это турецкий лукум, пудры много, орешки внутри зеленые. Меня Клавдией зовут, Клавдия я, Анне Ивановне троюродная племянница. Какое горе случилось, вот так. Я ни одной премьеры не пропускала, лучше Анны Ивановны Ларису Огудалову никто не сыграл. Как она умирала на сцене, за мою и за вашу жизнь страдала.
Старушка достала из сумки широкий носовой платок и деликатно, прижав платок к левой ноздре, высморкалась. Убрав платок в сумку, она зашептала:
– Никто не верил, что Анна Ивановна верующая, все думали: раз партбилет в кармане, значит, она – садист. А я знала, что она всегда в бога верила и никому не доверяла.
Яков Семенович поежился, ему стало холодно и захотелось скорее вернуться назад: из города Постромки – в свою жизнь. Он, не стесняясь, спросил старушку:
– Когда умерла Анна Ивановна?
– Да вчера.
Старушка, сметая с рукава сахарную пудру, закружилась по комнате для гостей:
– Этот, от театра, седой и волосатый, все похороны через бюро пропустил. Памятник из гранита красного заказали, без креста. Я им так и сказала: не смейте, не имеете права нарушать завещание. Они мне сказали, что я ничего не знаю, а они съели ее, а теперь за покойницу знают. Они мужа ее покойного к ней нарочно в могилку приписали. Если бы она так хотела, чтобы они вдвоем после смерти были, она бы так и сказала: хочу с ним после смерти лежать.
– А она – не сказала? – поддержал разговор Яков Семенович.
Старушка, воздев к потолку худые руки, продекламировала скрипучим голосом:
– Ее воля: отдельно от него. Она мне так и говорила: «Пусть не думает, что я его простила». Он же бросил ее, предатель родины. А теперь они его к ней хотят приписать, он там, в Америке, никому не известный Николай Тверской, зачах в богадельне. Умер, его сожгли, а прах, охоньки мать, развеяли: как и тогда его не было, когда он был живой, так и теперь нет. Сам такую судьбу выбрал. Думал, что Островский на любой земле приживется, ошибся. Только признаваться не хотел. Открытки ей слал из Америки: все хорошо у меня, Анюта, четыре антрепризы. Она все его открытки сжигала, но не сразу: сначала ознакомиться давала, кому следует.
– В кэгэбэ носила? – уточнил Яков Семенович.
– Зачем? Анна Ивановна в очередях не стояла. Ни в каких. У нее поклонники были – генерал из этого, что вы назвали, ведомства. Розы видели у крыльца? Это генерал розы посадил – любил цветы и искусство… до конца жизни. Внукам своим завещал: «Живите, дети, в цветах».
Пересказав Якову Семеновичу завещание генерала, старушка выдохлась и, перестав метаться по комнате, села в кресло.
Яков Семенович, воспользовавшись тишиной, спросил:
– Архив Анны Ивановны не знаете где? Хотелось бы на него взглянуть.
– Хотелось бы вам взглянуть? Не только вам хотелось бы. Нет ничего, никаких бумаг, все сожгла перед смертью. Меня позвала, говорит: никто на том свете надо мной власти иметь не будет, несть ни иудея, ни эллина, несть ни раба, ни свободы, несть мужчин, ни женщин, вси бо вы едино есть о Христе Иисусе. Вот так. Вот этими вот руками я всё и сожгла. Она попросила.
Яков Семенович вздохнул:
– Человек ушел, и вместо памяти – прах. Что же, несть, видимо, это железно. Я опоздал. Не зря я ехать не хотел, чувствовал, что за розами – бесконечное несть. Так и вышло.
Старушка молчала. Краем глаза Яков Семенович видел, что она осматривает фарфорового китайского божка, улыбающегося собственному предназначению. Он решил попрощаться:
– До свидания, Клавдия. Рад был узнать последнюю волю покойной.
Яков Семенович направился к выходу.
– Давайте меняться, – услышал он за своей спиной голос старушки.
Яков Семенович остановился, проклиная себя за то, что когда-то смалодушничал и не поменял работу в архиве на безбедное существование литературного редактора. А ведь как звали! Две недели телефон не умолкал.
– Давайте, – сказал он старушке.
Старушка, прижав китайского божка к своей щеке, сказала:
– Вы демону скажите, чтобы на памятнике крест был, а я вам – дневник ее отдам. Вы сможете их уговорить, они вам поверят.

***
В поезде, на прощанье свистнувшем над вечным покоем города Постромки, Яков Семенович снова достал дневник Анны Ивановны Грим-Тверской. Он уже знал эту тетрадь, на первой странице которой было написано: «Коля сегодня уехал. Всегда любила и любить буду. Одесса. 19 октября 1920 года». Спрятав дневник в сумку, Яков Семенович вспомнил старушку в детской шапке и всхлипнул от смеха.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Чужой

    Чужой Осенью в лесу тихо. За тишиной – столько расстояний. У всякого расстояния свой мотив. У всякого мотива своя глубина. Глубина, спрятавшись в…

  • Что хрупко, то бьется

    Что хрупко, то бьется На Вальке, получается, свет клином сошелся. Плюнула старушка-колдунья, для уточнения ворожбы, Вальке на плечо. Валька,…

  • Иванов приехал в Ялту

    Иванов приехал в Ялту В детстве Иванов в Ялте не был. В молодости хотелось, но было некогда. Пока Иванов учился на физмате, пока, легко женившись…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments