m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Волшебный дед

Волшебный дед

Он ждал победы как никто.
У. Х. Оден


Шершавый, почти неуловимый, запах осени шел от книг, спрятанных в плетеных сундуках. Запах книг намекал на щемящее тепло. Неприступная на фоне – то серого, то ярко-голубого неба - осень шевелилась в золотых листьях яркими всполохами оранжевых капель. Там, ближе к небу, осень была холодна и гуляла сама по себе. Обживаясь в застывшем от предчувствия зимы пейзаже, она обманывала, дурачила восторженных уличных простаков.
Оранжевые теплые капли на акварельном фоне небес восхищали близорукого Леву. Но когда он надевал очки, то видел, как бессердечна осенняя природа. Отчетливая, узнаваемая, всегда свободная. «Как она, в сущности, пуста», – думал Лева. Он раз и навсегда решил, что у него, как у бесстрашного Роберта Фроста, любовная размолвка с бытием затянулась навечно.
Тепло свободной осени Лева искал не в мокрых кронах деревьев, а в своем жилище. В керамическом бабушкином кувшине, давно переселенном из кухни в коридор, запыленный букет из веток физалиса напоминал Леве о том душевном комфорте, который возвращается редко. Как правило, из детства.

***
Попугай раздраженно чирикнул в клетке, утро разбудило Леву. Проснувшись, он ждал, когда закончится утренний обход: внетелесный Левин ритуал – мысленный и важный.
Утром Лева, не вставая с постели, обычно представлял себе, как он уже встал и идет по квартире: сначала в коридор («о, бабушкин кувшинчик, привет!»), потом в ванную – «брысь, мокрицы!», а затем на кухню – «здорОво, толстуха, опять вчера напилась?». Толстухой Лева называл фиалку, хозяйку подоконника. Ее крепкие листья, расстилаясь кругообразно, теснили бутылки с подсолнечным и оливковым маслом. Толстуха-фиалка так разрослась, что выжила – не сразу, а постепенно – сначала бутылку с соевым соусом, а затем вазочку из самшитового дерева (для зубочисток) и старую кофемолку. Толстуха хотела остаться на подоконнике одна. «Ей победить – не трудно», – говорил сам себе Лева и вздыхал: надо вставать, одеваться, пить кофе и идти на работу.
Хорошо, если не надо идти, если утреннее обозрение собственного жилища заканчивалось для Левы, как сегодня, приятным откровением календаря: «Макаки, на пол! Сегодня суббота. Банзай, удоды, это приказ». Эту фразу Лева услышал из телевизора: ее говорил капитан и наставник – в сериале про битву криминальных миров (сериал когда-то смотрела Левина бывшая жена, а Лева запомнил). Немного подправив слова капитана, он оставил услышанное для себя. Левина вставка в сериальную цитату – «сегодня суббота» – роднила его с прошлым, не давала забыть исключительную способность бывшей Левиной жены: принимать жизнь отовсюду, даже из телевизора, без каких-либо ограничений и, тем более, без страданий. Зачем они не развелись раньше? Всё жили и жили, год за годом. Ни в чем и нигде давно не пересекаясь, они сходились только в одном – в определении деда жены. Оба, и Лева и жена Левы, знали, что дед, Роман Михайлович, человек волшебный.
Волшебный дед. Раз в месяц дед звал их к себе – на огонек. Уже разведясь, поделив книги и мебель (Леве достались два плетеных сундука, антикварная галошница и клетка, в которой одиннадцать лет жил сварливый попугай и умирать не собирался), оба, Лева и его жена, в течение года встречались на огоньках у волшебного деда. Роман Михайлович всегда звал их обоих. Живя в просторной квартире один, он нашел себе развлечение.

***
Дед одаривал незнакомых людей. Раз в месяц – как правило, в субботу – он, как говорила бывшая Левина жена, зажигал. В этот день в чистой квартире деда витало праздничное настроение. На столе желтела медовая скатерть. И шампанское отдыхало в ведерке, старинном. И апельсины – горкой в хрустальной вазе – возвышались над ворохом фотографий. Лева восхищался волшебным дедом, глядя, как тот, медленно развернув золотой фантик, томно вздыхает и… шоколадная конфета исчезает во рту Романа Михайловича.
Конфета съедена, волшебный дед, взмахнув руками, произносит:
– Кадабра… абра… ра.
И тут же (никогда не бывало, чтобы раньше или позже) в квартире раздавался звонок.
– Прошу, – обращался Роман Михайлович к Леве.
И Лева шел открывать.
Еженедельно, в течение пяти лет, дед давал объявление в районную газету, в котором сообщал, что стар и одинок, что долго жил для себя («плутал и угождал») и вот… поддавшись нахлынувшим воспоминаниям, ищет потомков Надежды Викторовны Павловой, своей первой любви, для того, чтобы передать этим потомкам ценный подарок – на память о несбывшейся мечте: в молодости ему мечталось о жизни с Надеждой Викторовной Павловой – до гробовой доски. Никаких других сведений Роман Михайлович в объявлении не сообщал. Объявление заканчивалось словами: «Буду рад возместить утраченное по мере своей возможности».
Обычно к волшебному деду приходили женщины. Видимо, женщины смелее мужчин. Именно они чаще всего попадались на газетный крючок, на объявление Романа Михайловича. Все попавшиеся думали, что старик спятил и его легко одурачить, стоит только представиться старику внучкой Надежды Викторовны, оттенком его первой любви.
Рассказав кое-как о жизни «бабушки Нади», полной мытарств и страданий, взнервленные внезапным поворотом судьбы лжепотомки, пришедшие на туманный зов «старого идиота», давили, как им казалось, на больное место, заранее предполагая, что опереточный дед владеет ценным имуществом, но не знает ему цены. И, не зная цены, публично обещает открыть двери всякому, кто придет за ценным подарком, за приветом, предназначенным той, которая, если и была, то давно растворилась в мышиной возне наследников – представителей первой, второй и десятой очередей.
В воображении ошарашенных собственной алчностью миловидных, угрюмых и жизнерадостных женщин (бывали всякие) ценный подарок превращался в кольцо с густым изумрудом или, в крайнем случае, в акварель известного художника, за которую будут драться антиквары всего мира. Но у Романа Михайловича был заготовлен фокус, который почти всегда заканчивался одинаково – счастливо для всех.
– Извольте, – говорил волшебный дед очередному пришедшему потомку, – взглянуть на эти фотографии. Я совсем ничего не вижу, отыщите здесь мою Наденьку.
Лотерея проходила в присутствии свидетелей, эту роль всякий раз исполняли Лева и его жена. Чужие руки лжевнучек выхватывали одну и ту же фотографию: на ней в белой блузке, склонив голову на бок, сидела в глубоком кресле чудесная большеглазая женщина. Это был единственный портрет в ворохе фотографий, лежащих на медовой скатерти. На остальных -- групповых -- снимках замерли навечно гимназисты и гимназистки, красноармейцы, участники самодеятельных спектаклей и неизвестные, отдыхающие на даче, личности. Разве можно было здесь ошибиться?
– Не она-с, – печально вздыхал волшебный дед.
Какая-нибудь пятьдесят вторая лжевнучка, не сдаваясь, чувствуя, что ее обманули, подступала:
– А кто же это?
Тогда свидетельница, бывшая жена Левы, сообщала небрежно:
– Артистка Елена Полевицкая – в молодости. Дедушка был знаком с ее мужем.
– Голос у нее – небесный, – тут же вспоминал Роман Михайлович.
Лжепотомки первой любви волшебного деда, оказавшись в его волшебной ловушке, вели себя одинаково. Они скорбели о потерянной репутации:
– Объявление надо по-русски писать, а фамилия с бабушкиной совпадает – Павлова. И имя – Надежда…
Да, непригляден и жалок бывает человек. Но, уличенный в коварстве, он сам себе бывает невыносим. «Может быть поэтому он готов идти в своей мелкой подлости дальше, не оглядываясь?» – спрашивал сам себя Лева. Нет, не подчеркивания слабостей человеческих добивался своей игрой волшебный дед бывшей Левиной жены. Он, рисуя в рукой в воздухе крестообразно, не давал липовым потомкам мифической Надежды Павловой уйти просто так. Он всегда просил:
– Пообедайте с нами сегодня. Много скорби вокруг, а жизнь – продукт истории, а не идеи. И это последнее, что я сейчас произнес невольно над вами как бы поднявшись. Давайте говорить о былом просто, как в купе поезда дальнего следования. Лева, дружок, открой шампанское.
И Лева открывал, готовясь к общению с очередной несостоявшейся внучкой «бабушки Нади». Волшебный дед внимательно слушал очередной рассказ новой лжевнучки про трудную жизнь, похожий на все предыдущие рассказы, но в чем-то и другой. Роман Михайлович – в Левиной системе координат – был ловцом неуловимого, редким человеком.

***
Какие это были странные обеды. Чужие люди рассказывали деду (искренне, с вызовом, заискивающе или – скрепя сердце) свою жизнь: чем болели их дети и как умирали родители, как уходили и иногда возвращались мужья, как богатство – внезапно нажитое – исчезало, не оставляя и следа. Одна женщина даже сказала: «У меня на даче четыре бочки с капустой, я вам капусты принесу». Волшебный дед благодарил, но капусты так и не дождался.
Никто (никто!) из пришедших по объявлению – за пять лет игры в потомков Лева насчитал восемьдесят девять женщин и двух мужчин – не отказался от праздничного обеда с шампанским и апельсинами, в честь забытой любви. Роман Михайлович шутил:
– Я свою Надежду ни на что не променяю.
Лева удивлялся: сколько алчных и растерянных женщин нашли в квартире волшебного деда благодарного слушателя и сытный обед (его готовила соседка, влюбленная в Романа Михайловича аккуратная старушка, бывшая учительница в интернате для слабовидящих детей). Уходя, каждая претендентка на роль внучки «бабушки Нади» получала сувенир на память – какой-нибудь пустяк из запасников Романа Михайловича – старинную открытку, театральный бинокль, рамку для фотографий, кусок шелковой ткани с вышитым на ней бледно-лиловым цветком ириса. Лева называл это утешительным призом, понимая, что Роман Михайлович в преддверии своего ухода из жизни (он случился в последний год их совместных «зажиганий») раздает накопившуюся память – «всякую ерунду», как выразилась однажды бывшая жена Левы; мелочи, которые после смерти деда непременно оказались бы запертыми в старом дачном шкафу.
Роман Михайлович и не думал выводить на чистую воду искателей нечаянного наследства. Он, сидя за обеденным столом, улыбался мягко. В глазах у него блестели слезы:
– Простите, бога ради, что заставил вас пройти через эти соблазны, но в моем пейзаже так мало жизни – пустыня, а я, вы правы, сумасшедший рыбак: ловлю несчастных. Так я выгляжу, прошу меня извинить. Виноваты в нашем обычае – тащить, что плохо лежит, не вы-с, а я. Так и знайте.
Лева, с детства презиравший игру в поддавки и не любивший «заезженных пластинок» (а Роман Михайлович, так ему казалось, в последний год своей жизни переигрывал – слишком повторялся), однажды передразнил волшебного деда:
– А кто-с?
Роман Михайлович собрался было ответить, но его опередила гостья – очередной липовый потомок первой любви волшебного деда:
– Вы где работаете?
– Я книжки пишу, иногда, – ответил Лева.
– А я – контролером в электричке… ничего, рабочий класс. И у вас так будет, молодой человек, когда вместо жизни – пустыня.
– У всех – свои уроки, – поддержала разговор жена Левы (тогда уже бывшая).
Вспомнив про этот разговор с контролером, Лева подумал, что это, наверное, был последний субботний огонек на квартире волшебного деда. Да, точно, последний. Он вспомнил, как бывшая его жена, накрыв волшебного деда одеялом, тихо поинтересовалась:
– Может, хватит?
– Остался щенок.
– Какой еще щенок?
– Копилка. Хочешь, возьми себе.
Бывшая Левина жена, поправляя одеяло, спросила:
– Пустая?
Роман Михайлович, поймав на одеяле руку внучки, признался:
– Не знаю.

***
Лева вздрогнул. В дверь позвонили. Кто бы это мог быть? В выходной день? Выходные Лева обычно проводил в одиночестве – за тайным занятием: обложившись словарями, Лева – для себя, конечно, не для печати – переводил стихи Фроста, отдавая этому увлечению всю субботу и почти всё воскресенье. Звонок повторился.
Лева посмотрел в дверной глазок и открыл.
– Привет, – сказала Леве его бывшая жена. – Пришла посмотреть, как живешь.
– Входи, – сказал Лева и, не удержавшись, добавил:
– Вот только телевизора у меня нет.
– Ага, – не обиделась бывшая Левина жена, – у тебя и капусты нет, а я тебе ее принесла. Помнишь восемьдесят седьмую лжевнучку? Она обещала деду капусты с дачи привести, квашеной, с яблоками. Вспомнил?
– Припоминаю.
– Так вот она привезла. Вчера. Я вспомнила – ты такую закуску любишь. Чего молчишь? Боишься, что я у тебя останусь? Не бойся, это так, визит на память.
Лева поймал себя на том, что он не боится, что он почему-то рад этому визиту. И этой капусте, неожиданно перепавшей ему от восемьдесят седьмой лжевнучки.
– Волшебный дед, – сказала, ставя банку с капустой на стол, бывшая Левина жена.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Вечер для близких

  • "Романтизм перед лицом критики" и т. д.

    Сейчас в работе над вторым томом булгаковской библиографии — несколько десятков монографий и сборников, выпущенных в 1960 — 1970-е годы. Тех, в…

  • Наедине с домом

    Скоро начнется привычная рабочая жизнь: ежедневные поездки из Подмосковья в Москву, искания в библиотеках и архивах, встречи с друзьями. Три месяца…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments