m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Categories:

На дне кувшина

На дне кувшина

У серебряного дерева Забродин построил дом. В доме было много тяжелой мебели. Забродин покупал ее на антикварных распродажах. В столовой, на мрачном и высоком комоде, стоял кувшин – произведение английских мастеров начала девятнадцатого века. Забродин любил цветы, лилии он любил особенно, но никогда не ставил в этот кувшин ни лилий, ни других цветов, он берег красивую вещь. Вечером, придя с работы, Забродин первым делом смотрел на кувшин: иногда кивал ему, мол, вот и я – пришел с работы.
Забродин работал на себя, у него была собственная фирма: небольшое издательское дело и два магазина, в которых он продавал канцелярские принадлежности известной немецкой марки. Не сам продавал, конечно. На фирму Забродина работал дружный коллектив из пятидесяти человек, включая курьеров.
Иногда Забродин, наплевав на иерархию рабочих структур, любил постоять за кассовым аппаратом одного из своих магазинов. Так, развлечения ради. Надо же знать: какие они, потребители немецких маркеров, блокнотов и стаканов для карандашей. Среди потребителей попадались странные типы.
Вчера в магазин пришел старик эксцентричной наружности. На лысой голове старика, от лба и до затылка, вилась татуировка – синяя змея. Старик хмуро разглядывал коробки с цветными скрепками, взял одну и положил в карман своего длинного пальто. (Пальто волочилось по полу. «Явно досталось ему с чужого плеча», – решил Забродин). Увидев, что скрепки исчезли в кармане длинного пальто, Забродин кивнул охраннику. Тот, слегка расширив глаза, кивнул в ответ. Но брать старика с поличным не пришлось.
Старик подошел к кассе, опустил руку в карман и достал коробку с цветными скрепками.
– Добрый день, – приветствовал старика Забродин.
– Добрый, – откликнулся тот.
– Сто двадцать рублей, – сообщил старику Забродин.
Старик, немного помедлив, вытащил из того же кармана, в котором только что прятались скрепки, мятые купюры.
Забродин, вежливо улыбнувшись, спросил:
– Что, простите мое любопытство, означает змея на вашей голове?
– Что? – переспросил старик. – Какая змея?
– Татуировка.
– У тебя в носу – дырки. Как тебе так? – нагрубил Забродину старик и, взяв скрепки и сдачу, вышел из магазина.
Забродин растерялся. Он считал себя обаятельным человеком. Его приятели знали, что он – легкий и неконфликтный. Филя Рапирович говорил (и не раз):
– Обидеть Забродина невозможно. Он не обидчив, ибо игрив и морозоустойчив.
Забродину нравилась такая характеристика: он в нее верил. Так верил, что прощал Филе Рапировичу его вредные привычки, среди которых – чревоугодие за чужой счет и одна и та же концовка всех Филиных смешных историй. Рапирович любил анекдоты, каламбуры и байки. Иногда в Филином репертуаре встречались остроумные шутки, но и они заканчивались всегда одинаково. В конце анекдота, каламбура или байки Филя непременно говорил:
– Зы-зы-зы.
– Опять ты, Филя, размазал точку, – соглашаясь с однажды принятым между ним и Филей ритуалом, добродушно замечал Забродин.
Рапирович с удовольствием каялся:
– Не могу иначе, в детстве приучился.
Татуированный потребитель так на Забродина подействовал, что он позвонил Филе и отменил ужин в ресторане. Они собирались зайти в модное заведение «Смысла нет». В «Смысле нет» им всегда подавали свежих устриц. Ужин с устрицами – тоже ритуал. Филя был безутешен, в мобильном телефоне Забродина скорбел Филин голос:
– Я так и не понял, что такое? Забродин, я голодаю, а ты – магнат, сукин сын.
– Что-то я подустал, Филя, – сопротивлялся Забродин.
За ужины в «Смысле нет» всегда платил Забродин. Может быть поэтому Филя, мысленно назвав несговорчивого друга «старым гондурасом», настаивать не стал:
– Тогда завтра давай, а то, если завтра не встретимся, я испущу дух. Предупреждаю, последний.
– Я позвоню, – сказал Забродин и отключил мобильный телефон.
Вечером погода испортилась. Шел дождь со снегом, и серебряное дерево шумело, как в черно-белом фильме ужасов, с подозрительной в дождливую погоду беззвучной сухостью. Забродин подумал: «Природа угрожает» – и вошел в дом.
В столовой Забродин позвал домработницу:
– Таисия Константиновна, вы где?
– Я здесь, – откликнулась Таисия Константиновна.
Ее появлению Забродин обрадовался так, будто его мама спустилась с американских небес (мама умерла в Америке, дожив без потери разума до ста двух лет). Таисия Константиновна, вышедшая из внезапно прерванного сна, удивилась:
– Что же вы не позвонили, я думала, вы к ночи образуетесь.
– Если вас не затруднит, бутербродов там каких-нибудь, – попросил Забродин.
Таисия Константиновна с едва заметным упреком посмотрела на циферблат настенных часов:
– Кролик под соусом, желе смородиновое – на десерт. Больше нет ничего, но если хотите, могу судака запечь, но я его на завтра разморозила, цыплят я купила хороших, могу цыплят.
– Не надо цыплят, давайте кролика, очень я, Таисия Константиновна, проголодался, – признался Забродин.
– Еще бы, – сказала домработница.
В ожидании ужина Забродин бродил по столовой, трогая тяжелую мебель. Подойдя к книжному шкафу, он поздоровался с фотографией:
– Привет, Анют.
На фотографии красивая женщина, дочь Забродина, держала в руках букет из осенних листьев. Они не виделись уже год. Дочь жила в Америке. Там у нее все: работа, муж, две собаки. Только вот внуков она почему-то не спешила дарить Забродину.
– Почему не хочешь рожать? – строго спросил фотографию Забродин.
Ответ он знал. Дочь ему говорила, что они с мужем хотят детей, только не выходит у них этот, как она выражалась, проект. Зато остальные проекты – как по маслу.
– Ну-ну, – сказал фотографии Забродин.
Глядя на английский кувшин, он повторил:
– Ну-ну.
Забродин подошел к высокому комоду, потянулся за английским кувшином. За спиной тихо позвякивала посуда, это Таисия Константиновна накрывала на стол. Забродин снял с комода кувшин и заглянул внутрь. Ему показалось, что на дне кувшина он что-то увидел. Он осторожно перевернул кувшин и посмотрел на ковер. На ковре лежала желтая скрепка. Он снова перевернул кувшин и снова посмотрел на ковер – ничего, кроме желтой скрепки. Поставив кувшин на место, Забродин поднял скрепку. Зажав ее в кулаке, он сел за стол.
Таисия Константиновна тоже села за стол. У них давно сложилась такая традиция: если Забродин ужинал дома, что бывало крайне редко, домработница ужинала вместе с ним. Прежде чем приступить к еде, Забродин разжал кулак:
– Таисия Константиновна, эта скрепка выпала из кувшина. Как она туда попала?
Таисия Константиновна пожала плечами:
– Не знаю. Утром сегодня ее там не было. Я его протирала снаружи, изнутри тоже. Если бы она в нем была, я бы ее видела.
– Откуда же она там? Ведь не я же ее в кувшин положил? – удивился Забродин.
– Киреич заходил, проводку проверял, но он все время при мне был, к комоду не подходил, это точно, – сообщила домработница, глядя на Забродина немного испуганно, но не виновато.
Забродин тряхнул ладонью, скрепка упала на стол.
– Ладно, бог с ней. Давайте есть, – сказал он.
Ели молча. До тех пор, пока Забродин не потянулся к бутылке с минеральной водой. Потянувшись, он будто что-то вспомнил. Воспоминание, смутное, мелькнуло в его сознании и пропало. Налив в два стакана, Таисии Константиновне и себе, минеральной воды, он снова задумался: где-то он уже видел это длинное пальто. То самое, которое было на старике, на покупателе с татуировкой – с синей змеей на лысой голове. Где же он мог его видеть? Забродин силился вспомнить, но не мог.
– Опять сегодня за кассой стояли, да? – спросила Таисия Константиновна.
– Стоял.
– Зачем? Выходки это.
Домработница не одобряла стояний Забродина за кассой. И дружба Забродина и Рапировича ей не нравилась. Она считала Филю иждивенцем, претендующим, как она выражалась, на элегантность.
– Надоел мне, видимо, Филя. Радуйтесь, Таисия Константиновна, кажется, в этой дружбе я себя исчерпал.
– Давно пора, вы на меня все цыкали, а он дурным родился, дурным и умрет. Не мое это, конечно, дело.
– Ваше, ваше. Вы меня перевоспитали. Ваша кухня, Таисия Константиновна, мне строить и жить помогает. Без вас – беспросветен мой мир.
Домработница покраснела. Забродин дома был неразговорчив. Таисия Константиновна понимала, что судьба свела их, возможно, навеки. Под одной крышей. Однако хвалил ее Забродин редко.
– Ваша мама мне ближе всех, она мне глаза открыла. Я думала, что я темная. Ну, верующая. Думала, я такая и больше никого нет. Она мне веру в каждом нашла. Не встретилась бы я с ней, так бы и жила сейчас слепой, – благодарно забормотала Таисия Константиновна.
И Забродин вспомнил. Он вспомнил, откуда, туманным воспоминанием, к нему пришло длинное пальто старика.
– Так это же мать, – сказал он вслух и осекся.
– Сейчас соберу посуду. Через десять минут будут чай и желе, – сообщила Таисия Константиновна и пошла на кухню – за подносом.
Забродин нашел то, что искал в своей памяти. Когда-то его мать преподавала в университете историю. Во времена советского застоя она, владея гибкостью серебряного дерева, проявляла невероятную смелость: на ее лекции по истории России двадцатого века без преувеличения ходил весь университет. В аудитории было душно, студенты набивались битком, и среди них был один, вечно голодный Ваня Аксаков, зимой и летом он всегда носил одно и то же длинное пальто. Мать говорила про него, что он талантлив, что именно он сможет увидеть то, что для многих в советские времена было закрыто. Именно Аксаков, говорила она (мать почему-то была уверена в Аксакове, как в себе), откроет подлинные страницы гибельных лет. Запутавшись в этих летах, мощь государства питалась бесконечным унижением своих – навсегда изумленных граждан. «Он напишет об этом», – говорила мать.
Студент в длинном пальто, получив красный диплом, легко поступил в аспирантуру. Началась перестройка. Ваня Аксаков, бросив науку, ушел в эзотерический мир. В этом мире он стал одним из главных собирателей заблудших душ, уверовавших в то, что спасение надо искать в треугольном – напоминающим пирамиду – коллективе, в передаче своей жизни и своего последнего имущества треугольной верхушке – звездным вожатым, сумевшим усыпить проклятую слабую волю (нет от нее добра, только боль). Потом, Забродину говорили, Ваня Аксаков запил и куда-то пропал, скрываясь временно от мира сего. В середине нулевых, мать уже жила в Америке, Филя Рапирович, тоже бывший студент истфака, купил в университетском киоске журнал «Проблемы истории ХХ века». Радуясь невероятно, он принес журнал Забродину:
– Матушка твоя, слава богу, не увидит. Ты смотри, что пишет ее первый ученик. Вот те и факультет ненужных вещей. Вот те и Домбровский… зы-зы-зы.
Забродин посмотрел. Вернее, прочитал статью, подписанную «И. Д. Аксаков». Статья называлась «Лаврентий Берия. Биография в контексте эпохи». Ничего особенного, казалось, не было в этой статье: что-то пропущено, о чем-то недосказано, но вывод был однозначен. В нем не было сомнения и полутонов, Аксаков утверждал: Берия – тот человек, которого, журналистского успеха ради, в 90-е годы записали в палачи, а зря. Берия, останься он у власти, мог бы возродить Россию.
Вспомнив Ваню Аксакова и его статью, Забродин спросил невидимого, но постоянного собеседника:
– А кровь?
Собеседник молчал, как всегда. Забродин, указательным пальцем, подвел к краю стола желтую скрепку, подставил ладонь.
Бережно, так утром, после сна, несут в суету мира здешнего воспоминания об иной реальности – вязкой и самой правдивой, Забродин нес в кулаке желтую скрепку. Над кувшином он медленно разжал пальцы.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Увидеть и не победить...

    Первая нерабочая неделя заканчивается. Итоги такие. Помимо редактуры рукописи второго тома булгаковской библиографии, взятой мною «на удаленку»,…

  • Воображением познают

    Весь день работала с материалами, присланными из-за рубежа. Их не так много, в основном сканы газет и бюллетеней, есть и папка с несколькими…

  • "Я пошел спать, я наверху поем"

    Виктория Исакова — очень талантливая актриса. Отвлекаясь от статьи, сложной, посмотрела «Скажи правду». И она это вытянула — к жизни близко.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments