m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Новый год

Новый год

У Ромы Луковцева тридцатого декабря умерла собака. Любимая собака по кличке Клава Заплаткина. Старая такса была единственным существом на свете, которому Луковцев, не требуя взаимности, доверил свою детскую любовь.
Новый год Луковцев встречал один. Он молча пил шампанское, разглядывая брелок на связке с ключами: черного изящного жука, заключенного в пластмассовую каплю.
Потом шампанское кончилось, и Луковцев, с трудом найдя в коридоре правый ботинок, пошел за добавкой. В магазине он купил водки и сигарет. Водку он нес за пазухой, а сигареты потерял. Подойдя к подъездной двери, Луковцев пошарил в кармане, ключи были на месте, а сигарет не было. Танцуя от подъезда в сторону запорошенных снегом уютных кустов, Рома, прижавшись лицом к небу, сказал укрепляющим темноту надменным деревьям:
– У-убью!
Мимо, шумно загребая ногами, шел веселый дед в тяжелых валенках. Услышав Луковцева, он, взявшись двумя пальцами за свой нос, выдохнул.
– Шик, – сказал Луковцев деду.
Дед спросил:
– Сигаретки нет?
– Так потерял, – признался Рома и засмеялся:
– Дед, ты – кот в сапогах.
– Чудеса, – сказал голос сверху.

***
Луковцев посмотрел наверх и увидел летящую пачку сигарет «Тройка».
– Держи – подарок под елку. Других нет, – уточнил голос сверху, принадлежавший соседу Луковцева, строителю-бригадиру по фамилии Немыслимов.
– Привет рабочему классу, – крикнул Луковцев и поклонился.
– Красава, – засмеялся Немыслимов и пропал в квартирном тепле.
– Делись, молодежь, – пританцовывал около Луковцева веселый дед.
Луковцев протянул ему пачку. Дед запаниковал:
– Руки – пух те… перья… елки зеленые. Сам открой. Я за родину распятую голосую.
– Эх, – сказал Луковцев, – Хиросима, дед... девушка из Нагасаки.
Он протянул коту в сапогах открытую пачку сигарет.
Тот обиделся:
– Отсыпь, штучки три, Деду Морозу. Меня с детства – по крыльям. Видал, какое манже?
И подставил трясущиеся ладони.
Рома, руки у него замерзли, долго тянул первую сигарету, чтобы не сломать. Следующие две пошли легче. Дед, как только сигареты легли на его ладонь, тут же сунул их в карман. Рука деда тряслась и в кармане, пока что-то не нащупала там. Лицо кота в сапогах сделалось игривым.
– С Новым годом, – сказал дед и протянул Луковцевцу мандарин.
Рома взял мандарин. Мандарины. Старая такса Луковцева, Клава Заплаткина, их любила. Недавние трагические события замерцали неизбежно. Он вспомнил, как, уткнувшись мордой в книжный стеллаж, такса упала на бок. Выдохнув свою потерянную жизнь, Клава Заплаткина, верная какому-то хреновому закону, перестала дышать. Луковцев помрачнел («Собакевич! Родной!»).
– Избавьте меня от своего присутствия здесь, – попросил он деда.
– Бегу, теряюсь, убегаю, – согласился с раздражением Луковцева дед и пошел – вдоль заснеженного забора – бормоча несусветное:
– Лак… это ей, мыльце синее – это ему. А тому? А потому. И – без обертки…

***
В комнате Ромы Луковцева мигала синими, желтыми и красными огнями искусственная елка. Рома поставил водку на стол, положил рядом с водкой пачку сигарет и оранжевый мандарин, подаренный дедом. Не снимая куртки, он сел на диван. В голове у Луковцева шумело шампанское и подвывало детство. Он не знал, что делать дальше.
– Клава, иди сюда, посидим, – позвал Луковцев умершую собаку. – Не хочешь, не любишь меня такого? Надменная партизанка. Такого-рассякого… я тебя ведь ни разу не обидел, что же так… меня одного… здесь.
Рома заплакал. Слезы потекли по лицу Луковцева, затекая в открытый рот. И тут он услышал голоса – совсем рядом. Двое шептались. Женский голос просил:
– Давай уйдем.
Мужской не соглашался:
– Нет, сейчас мы его – метким поражением, между лопаток.
– Это, …, кто там? – спросил Луковцев.
– Я, – признался Немыслимов. – Со мной – женщина, Танька моя, ты это как-то учти. Без этого, без ятей, говори культурно. И куртку сними, че дома в куртке сидеть, не тридцать седьмой год. У нас такая традиция с ней, с Танькой, моей невестой, мы на праздники делаем людям немного добра.
Луковцев снял куртку и потянулся к бутылке.
– Стоп, – сказал Немыслимов, – обожди. У нас здесь холодец на тарелке, пирожки… и посуду принесли… мыть не надо… пластик.
– Салат крабовый, – добавил женский голос.
Танька, невеста Немыслимова, улыбаясь всезнающе, смотрела на Луковцева. От нее пахло французскими духами. На Танькиной груди сидел, растопырив уверенно лапки, миниатюрный крокодил, вырезанный из мутного зеленого камня.
Луковцев, глядя на мутную рептилию, сдался:
– Невесту прошу к столу. Вы чья невеста?
– Моя, – сказал Немыслимов и потянулся к бутылке.
– Еще подумать надо, чья, – сказала Танька.
Выпили за Новый год.
Немыслимов, выпив, сказал:
– Ура. Чтобы и дальше так: вихри враждебные веют над нами, темные силы нас злобно гнетут, а мы их в гробу видали. К нам не надо с геополитическим обманом, мы не папуасы, своего не отдадим. Каждый человек, я так думаю, рожден для счастья. У каждого есть родина. В чем она заключается? Это просто, как два пальца: не лезь в политику, не желай жены начальника своего. И прочее, как «Отче наш». Работай – все у тебя будет. У меня – все есть, что мне надо. Чужого мне не надо. И сплю я поэтому спокойно. А ты че такой грустный? Тебе это не идет, учти. Ты на нас посмотри: мы веселые. А знаешь почему? Потому что у нас – в перспективе – другая жизнь.
– Поздравляю, – сказал Луковцев.
– Спасибо, – поблагодарила Танька.
Луковцев заметил, что у невесты Немыслимова – много недостатков: морщины не запудришь, тяжелые веки не спрячешь. Луковцев, услышав в своем сознании невнятный трезвый писк, подумал: «Ничего дамочка. Видимо, не дура выпить. Что-то есть в этой чужой невесте, помимо французских духов, только что? Может быть то, что она – в перспективе – подарит строителю-бригадиру другую жизнь? А я, значит, им завидую».
Немыслимов предложил пойти смотреть фейерверк.
– Водка теплая, это не про нас, – сказал он и распорядился:
– Танюш, поставь соседскую водку в его холодильник. И закуску прибери.
– Можно? – спросила Танька у Луковцева.
– Да ради бога, – небрежно ответил Рома и закрыл глаза.
Луковцев даже обрадовался: вот они сейчас уйдут, он ляжет спать, и никто о нем не вспомнит. И это хорошо. Но невеста Немыслимова задержалась на кухне. Пока она отсутствовала, сосед курил. На его лице появилась фальшивая, нарочито-мечтательная улыбка:
– Ты с нами пойдешь. Мы добрые дела всегда заканчиваем, мы тебя одного не оставим.
– Так я не один. Послезавтра – в Малаховку еду, к матери, – соврал Рома.
– Как тебе Танька моя? Ничего? – спросил Немыслимов.
Луковцев ответил не сразу. Он надел куртку, пошарив рукой под столом, нашел шапку-ушанку, надел и шапку. Он тянул время, он хотел соврать что-нибудь, но вдруг сказал правду:
– Удивительная женщина.
Он не смотрел на Немыслимова, но чувствовал – тот доволен.
– Вот и я так считаю. Хороша, – сказал Немыслимов и добавил шепотом:
– Я тебе передать не могу.

***
Чему радуются люди в новогоднюю ночь, никто не знает. Разноцветным букетам, тающим в небе? Сверткам и пакетам под елкой? Безбрежному чревоугодию за домашним столом, к которому они, работящие всяко, плывут через бесконечные будни? Люди радуются, и все тут.
Луковцев и Немыслимов с Танькой-невестой гуляли по ночному городу. Незнакомые люди кричали друг другу:
– С Новым годом!
– И вас!
– С Новым годом!
Луковцеву было холодно: зуб на зуб не попадал. На городской площади люди столпились, глядя на небо. Новогодний фейерверк щелкал в темноте неба и удивлял. Танька, невеста строителя-бригадира, прижимала ладони к ушам:
– Я сейчас оглохну.
Рома мечтал: «Я ее увезу отсюда. И она никогда больше не будет невестой Немыслимова. Я покажу ей Америку и Европу. Мы купим дом в Провансе, и она не будет стесняться своей старости. Никогда не будет. Это я смогу для нее сделать, а Немыслимов – не сможет».
Придя к такому выводу, Луковцев решил, что спрячется сейчас за сосновый павильон, в котором торговали медовухой и пирожками, и спрятался. Он ждал, глядя как Немыслимов с Танькой-невестой шли, держась за руки, дальше. Они не заметили его отсутствия, они забыли про него. Рома уже не видел их, но все еще ждал, что она, исчезающая среди новогоднего праздника, обернется. Он, не узнавая самого себя, заклинал чужую невесту: «Обернись».
– Ты че здесь прижался, фрейдист? – спросил его, утомленный ночной работой, уличный Дед Мороз.
– Отдыхаю, – ответил Рома.
– Домой иди отдыхать, а то замерзнешь.

***
Дома Луковцев заговорил. Он метался по комнате. У портрета бабушки, прижимаясь носом к старинной раме, Рома спрашивал:
– Как любят они, эти невесты? Хоть ты скажи. За что? За что они любят?
Бабушка, ей надоело молчать двадцать с лишним лет, удивляясь бессмысленной жизни внука, сжалилась над Луковцевым. Она открыла ему страшную тайну новой жизни:
– Мужчины попадают в любовь от удивления. Женщины не удивляются. В любви женщины удивления нет. Великая способность, между прочим. Никакой шахматной партии, Рома, она не поддается.
– С Новым годом, бабуля, – сказал портрету Луковцев.
Он заснул не раздеваясь. Ему снилось, как он плывет среди фиолетовой ночи. Во сне старая такса, стоя на задних лапах, встречала его в аэропорту города Мехико с плакатом: «Я не ношу шляпы, чтобы ни перед кем ее не снимать».
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Вечер для близких

  • Театральная пятница

    В конце рабочей недели (спасибо Л. Н.) — отличный подарок: снова поход в театр, на творческий вечер С. В. Сосновского. Перед вечером — посидели с…

  • У маисовых кустиков

    Ночью, в бессонницу, перечитывала «Багровый остров»: «Нуте, красавцы, что вы говорили у маисовых кустиков?» Смеялась, наново читатется пьеса. Даже…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments