?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Flag Next Entry
Календарь на двадцать две зимы
m_v_dmitrieva
Календарь на двадцать две зимы

Боря Ваткин задержался на работе, хотя мог бы и не задерживаться. Этим вечером все Ваткины – мать, отец и жена Бори – уехали на дачу. И ему – туда же. Завтра утром.
Боря представил обычную картину. Там, на даче, Ваткины разошлись по комнатам. Мать Ваткина, сидя у камина, командовала сама собой:
– Сейчас я оденусь, подышу у сосны, а через десять минут пойду… к бабе Вале, будем с ней резаться в карты. Вернусь на рогах. Баба Валя меня перцовкой подпоит. Пирожками накормит.
Однообразный план матери – выпить с соседкой по даче перцовки – никогда не сбывался. Приехав на дачу, она обычно не вставала с дивана. Отец Ваткина приносил ей чай и книгу – «Набоков о Набокове». Мать засыпала, так и не допив чая и положив под подушку книгу, которую она вот уже третий год читала, начиная с любой страницы, чтобы, как она выражалась, застать гения врасплох. Жена Бори, слушая радио, готовила на кухне ужин. Отец, уединившись в кабинете и разложив на столе краски и бумагу, подражая звукам мощеных брусчаткой улиц, цокал языком. Выйдя на пенсию, он стал рисовать комиксы по мотивам истории чужого города. Так говорила об увлечении Ваткина старшего мать Бори. Отец отшучивался:
– Что поделаешь, таланта у меня мало, украл у Салтыкова-Щедрина все содержание, но мы с писателем договорились так – его город, мои краски. Картинки для взрослых!
Жена Бори Ваткина вежливо улыбалась:
– Евгений Петрович, что взрослые. Даже дети вам завидуют.
– От, понимаешь, меткая женщина, – с восхищением восклицал старший Ваткин.
Он не обижался.
На расстоянии – дачная жизнь умиляла. Боре Ваткину стало жалко мать, потерявшуюся в старости, неугомонного шутника-отца и молчаливую жену, скрывающуюся в ночных радиоэфирах, улетающую ото всех.
На расстоянии было легко жалеть.
– Ты, папа, давно не брился. Снова цокаешь. Свистишь. Зарос весь, – сказал, глядя на свой рабочий стол, Боря.
Папа молчал, что он мог ответить? Ничего. Даже если бы сейчас был не на даче, а здесь, рядом с Борей.
Боря Ваткин подумал: не остаться ли ему дома, чтобы побыть, наконец, одному? Сейчас можно позвонить жене и сказаться больным. Признаться, как бы с трудом, через силу, что начальник в конце года совсем заездил, что он, Боря, устал от его самодурства. Ваткин потянулся к мобильному, но звонить не стал. Надо ехать домой, зайти в магазин, купить: три коробки зефира, бумажные салфетки и что-там еще… по списку… цитрамон матери, жене – красного вина. Если Боря не приедет на дачу, жена скажет:
– Так не пойдет, Бориска. Я что, приговорена к твоим старикам?
Так не пойдет. Боря выключил свет, закрыл дверь рабочего кабинета и медленно пошел по коридору, мимо закрытых дверей. Коридор кончился, Ваткин оказался на лестнице. Шум улицы доносился из раскрытого окна, Боря чихнул. «Ну вот, еще не хватало заболеть», – подумал Ваткин и расстроился, забыв про то, что еще две минуты назад болезнь казалась ему самым лучшим обстоятельством, в котором он был волен распоряжаться собой так, как он хотел. А он хотел только одного: не ехать на дачу.
Охранник, принимая у Бори ключ от рабочего кабинета, улыбался бессмысленно.
– Задержались? – спросил он Ваткина.
– Стемнело, – сказал Боря, расписываясь (за сдачу ключа) в специальной тетрадке.
– Зима, – сказал охранник, продолжая улыбаться, – Новый год.
На улице Боря смотрел не на людей – на дома, город казался ему приветливым для других. Для Бори Ваткина город был сумрачным и грязным, чужим. Город уплывал в промокших пятничных сумерках. Нищий сидел у терракотовой стены дома, из кармана его растянутого пиджака – чистой забавой младенца – выглядывала игрушечная флейта. Нищий громко, нараспев, рассуждал об ангелах и Христе:
– Господа нашего увидим, когда войдем в царствие небесное. Все грех-и-и наши он взял на себя, открывается сердце молитве! Ангелов видел я, всякому по вере его и воздастся.
– Чумазый этот декламатор понял бы меня, наверное, – сказал сам себе Ваткин и пошарил в кармане куртки.
Мелочи в кармане не было, а в портмоне были только карточки и бумажные деньги, три тысячи пятьдесят рублей. Пятьдесят рублей Боря берег на сигареты: у продавщицы в табачном киоске почти никогда не бывало сдачи. «Отдать, что ли, нищему дешевую бумажку?» – думал Ваткин, спеша домой. Начался дождь, в голове у Ваткина зашумело: тупая затылочная боль снова пришла, как вчера. Боря решил вернуться к терракотовому дому и отдать нищему пятьдесят рублей.

***
У терракотовой стены дома никого не было. Нищий пропал. Ваткин не верил в то, что он зря вернулся. Боря прошелся вдоль стены дома и даже заглянул в арку: может быть, нищий там? Нет, его там не было. Ваткин вспомнил про время: надо спешить, чтобы в магазине все купить – по списку: матери – цитрамон, жене – красного вина… салфетки бумажные, три коробки зефира.
В арке, ведя на поводке рыжего шпица, появился старик. Лицо его было не настоящим, неприятным и юным.
– Дом доходный – купца Аризонова, в стиле модерн, – сказал он, строго глядя на Борю.
Ваткину захотелось нагрубить старику, сказать ему, что в таком почтенном возрасте неприлично делать пластические операции. Он едва сдержался. Старик, наверное, прочитал его мысли. Обратившись к шпицу, юный старик сказал:
– Видишь, Шарлотта, ненависть к вечеру спускается в метро. И это хорошо, там ее место.
У метро Ваткин остановился у киоска. В киоске он купил две новогодние открытки: надо поздравить тещу, давно осевшую в Риге, и двоюродную сестру, проживающую в Астрахани свою нелегкую жизнь с мужем-пропойцей и двумя косоглазыми детьми. И теща Бори, и его двоюродная сестра ловили новогодние пожелания счастья по старинке, в почтовом ящике. О двоюродной сестре и племянниках Боря вспоминал редко, они его раздражали. Прошлым летом сестра, прихватив детей (одному семь, а другому – восемь), провела отпуск в гостях у Бори.
Дети дрались утром, едва проснувшись, в обед и до вечера: тузя друг друга остервенело, до крови. Примирить их могло только общее дело. Например, рыбалка. Однажды, когда жена Бори, сам Боря и его сестра пошли в Театр сатиры (надо же сделать приятное астраханской родственнице), племянники выловили из аквариума задумчивого жемчужного гурами, Бориного любимца. Племянники положили его на кофейное блюдце, прикрыв сверху другим блюдцем, чтобы, как выразился старший племянник, карасик не ускакал.
– Зачем же мучить живое существо? – спросила Борина жена.
– В отца пошли, ничего не могу с ними поделать, и вы им ничего не говорите, а я заплачу, сколько? – вступилась за детей двоюродная сестра Бори.
– Мамка, дура, не плати ему, не плати, – захныкал младший племянник Ваткина, повиснув на руке матери.
Старший племянник, глядя на Борю серым насмешливым глазом (второй глаз племянника, живя сам по себе, как будто чего-то стеснялся), схватился за правду:
– Дядя Боря сказал, что мы – дети придурка, вот ей.
Племянник показал пальцем на Борину жену. Та покраснела. Потом у сестры Ваткина случилась истерика, и жена Бори отпаивала ее настоем пустырника.

***
В вагоне метро Ваткин задремал. В Бориной дреме стал проявляться странный сюжет: как будто Боря ищет Бобу, трехцветную кошку, которую, женившись, Боря отдал знакомым. У жены, как выяснилось, аллергия на кошачью шерсть. До женитьбы Ваткин души в Бобе не чаял, он баловал ее, покупая кошке самые лучшие консервы. Он разрешал ей спать на письменном столе, никогда не ругал за порчу диванной обивки. Задремавший Ваткин звал Бобу, но кошка не находилась. Он вышел из дома и увидел, что вокруг полно кошек: рыжих, черных, пятнистых. Упитанных и изящных. Только Бобы нет нигде. «Боба, Боба… о-а, о-а», – звал Ваткин кошку.
– Эй, – потряс его за плечо человек в высокой меховой шапке, – ты что, браток, здесь шумишь? Начальник заездил?
– Да, – сказал Ваткин, – заездил.
– Новый год скоро. Отдохнем? – с вызовом спросил человек в шапке. И сам себе ответил:
– Как же, и нарезочки копченой купим, и крепенькой с клюковкой… под послание президента.
– Духота в вагоне, – поддержала разговор женщина в сверкающем серебром замысловатом тюрбане.
«Боже мой, – подумал Боря, – какие страшные люди. И сегодня они, и завтра, и всегда».
У дверей своей квартиры Ваткин вспомнил, что он забыл зайти в аптеку. «Матери, …, цитрамон». Открыв дверь, он включил в коридоре свет, поставил на пол пакеты с едой, бумажными салфетками и бутылкой красного сухого вина. Голова болела у Ваткина нестерпимо, так ему казалось.
– Заболеваю, – сказал Боря.
Чувствуя, что он в этом мире – самый несчастный человек, Ваткин вышел из квартиры и направился в аптеку.
Он мог бы купить цитрамон и утром, но ему захотелось минеральной воды лечебной, неподдельной и импортной. Такой, какая всегда продавалась в дежурной аптеке. Купив в аптеке цитрамон и бутылку минеральной воды, он решил остановиться, просто постоять на улице, послушать, как живет сумеречный город. Но не тут-то было. Справа от себя, совсем близко, он услышал скрежет. Это затормозила машина. Из машины выскочил человек и, схватив Ваткина за куртку, заголосил:
– Нет, ну ты че?! Ты че?!
Лицо у кричащего было искажено каким-то знакомым, родным Боре, отчаянием.
– Довези, командир, до Малаховки, – неожиданно попросил Боря и повторил:
– Довези.
Человек отпустил Борину куртку и сказал:
– Садись.
Боря сел в машину. В машине водитель спросил Ваткина:
– За минералкой вышел? Деньги-то хоть есть?
– Нету, но будут. Я на дачу еду. Там у меня мать, отец и жена.
– Че тогда на проезжей части рот разинул? Смерти захотел?
– Не знаю, перетрудился. А может, грипп.
– Грипп – лечись, перетрудился – смени пластинку. Сейчас тебе за сто долларов любая все покажет. Зарплата как? Адекватная?
Ваткин кивнул:
– Пока не обижали.
– Ты смотри, что получается. Квартира в зеленом районе есть? Есть. Бабло течет помаленьку? Течет. На даче – полный набор: мама, папа, жена красавица. Красавица?
Боря кивнул:
– Да.
– Дача, наверное, с отоплением? Теплый дом на природе. У меня что? Давай вычислим. Квартиру снимаю: это, сам знаешь, какой расход. Стены есть, но не мои они, и я все время об этом помню. Женился, так обмишурился по молодости. Развелся, умнее стал. Раз шесть уходил буквально из-под венца. Я теперь – свободный человек. В шахматный клуб однажды записался. Чтобы хобби. У-у-й… Меня там затюкали эти красивые удары, планомерные маневрирования… тактические операции… скучно. Не мое. Я -- мы, Рубцовы, упорные -- порешал в уме и в школу живописи себя отдал: краски купил, мольберт, и понеслось. Затянула меня живопись. Понял, вот это – мое. Ты с живописью как? Или никак?
Ваткин, глядя на город, проносящийся за окном машины, снова кивнул:
– С живописью – полный порядок.
Водитель повеселел.
– Тогда скажи, как ты к фовистам?
Боря, рисуя пальцем на запотевшем стекле машины абстрактного слона, улыбнулся:
– Всей душой.
– Я почему-то сразу так и понял. Как тебе Руо?
Боря смутился: неожиданный поворот в сторону Руо. Ваткин видел его «Старого короля» в Питтсбурге, в Институте Карнеги. Он был там в позапрошлом году, в командировке. «Старый король» произвел на Борю сильное впечатление. Ваткин до сих пор помнил лицо короля – с печатью боли и страдания. Как-то так.
– Я видел в Питтсбурге «Старого короля», – небрежно сказал Боря.
– Так я же у него учился, понимаешь? Жорж Руо – король страсти, дикий зверь… великий дикий звер-р-рь. Я по репродукциям учился.
– А Матисс? – для поддержания разговора спросил Ваткин.
– Ну… с недосказанностью я согласен, но экспрессию надо выводить на лицо, в нем – вся жизнь. Я тут вчера закончил свою работу. Задумал еще год назад, но как-то не клеилось у меня. Не мог собраться, не понимал… непосредственности не было, а тут… Шурка, это сын мой от первого и последнего брака, к шведам подался, родину бросил. Даже попрощаться не пришел. У тебя дети есть?
– Нет.
– Поживи для себя, еще успеешь. Ребенок будет, куда он денется… ты сразу верную установку возьми: не надо ждать от детей благодарности. Вообще от людей. Ты не ждешь, а она, бац, и свершилась. Приятный сюрприз. Понимаешь?
– Почти, – ответил Ваткин уклончиво.
– Так вот… Шурка, гад, уехал. Я неделю на сборку не выходил, взгрустнулось крепко, даже не ожидал, пол-литра в день. А клиенты, как назло, так и посыпались. Что делать? Жить-то надо. Я морду минералкой сполоснул и снова-здорово, собираю шкафы богатым дядям. Я сборщик, ты понял? Тебе не надо?
– Все собрано уже, извини, – сказал Ваткин.
Помолчали. «Это ничего, что я сумки не взял, это ничего, главное, что я сам еду», – подумал Боря.

***
– Сегодня… так себе день, не задался, – сказал Ваткин.
Водитель кивнул:
– Согласен. У меня тоже… все через это самое место с утра пошло. В одиннадцать сборка спального места, типа, испанского. Кровать, две тумбочки, всё. Китаезы криворукие накосячили, до пяти вечера возился. Потом повез свой «Календарь» в галерею. Хозяйки, две бабы-идиотки, носами покрутили и не взяли: говорят, не купит никто. Я им сказал: вы после моей смерти вспомните, как Александр Васильевич Рубцов, то есть я, к вам приходил, а вы… «не пойдет». Потом ты – на проезжей части. Едва успел затормозить…
– Какой календарь? – спросил Ваткин.
– В багажнике у меня лежит. На двадцать две зимы.
– Интересно. Картина?
– Ну да. Полное название – «Календарь на двадцать две зимы. Портрет скорбящей кошки».
– Почему – скорбящей?
– Потому скорбящей, что котят ее топили и топить будут. Ей плохо без котят, она же мать. Особенно ей плохо зимой, от предчувствия: зацветут цветочки и все повторится снова. Даже когда ее самой уже не будет. Когда она умрет. Я подсчитал. Берем самый выигрышный вариант – это произойдет где-то между восемнадцатой и девятнадцатой зимой. Плюс накидочка из трех зим, подарок от всевышнего.
– А стерилизовать? – не подумав, зачем-то спросил Ваткин.
– Старого короля, по-твоему, тоже надо было стерилизовать? Молодца. Всех – стерилизовать. Меня, тебя, кошку, Жоржа Руо. Это, брат, сталинизм какой-то. Как там у поэта? Любви все возрасты покорны. Все нации и все народы… даже китаезы-халтурщики.
– Прости, ляпнул, а потом подумал, мозг отключился – отдыхает.
– Принимается. Сам, если без пошлости, каждый день раба в себе давлю. Больше тебе скажу, я, может, для тебя ее приготовил. Это меня только что осенило. Подарок от случайного водилы Рубцова случайному пешеходу… как тебя звать?
– Борис.
– А я, будем знакомы, Саша. От Саши – Боре. На добрую память о Жорже Руо. Хочешь, могу надписать? Маркер, вон, в бардачке. Берешь?
– Не жалко?
– Тебе – нет. Ты разбираешься. У тебя – квартира в зеленом районе и дача в Малаховке, жена, слепому радость, красавица. Гости, наверное, у вас бывают, кампари пьют. Я же не просто так, я с условием дарю – картину на стену, на самое видное место. Обещаешь?
– Я же ее еще не видел.
– Тебе понравится. Это точно.
– А жене? Вдруг ей не понравится. У меня отец, у него тоже хобби – он город Глупов рисует, сатирические циклы…
– Не конкурент, прости, папа твой. При всем моем уважении. Вот он что думает про Руо?
– Ему Матисс нравится. Больше. И Руо тоже, но больше, все же, Матисс, – твердо сказал Ваткин, представив, как вместо продуктов он предъявит семейству «Портрет скорбящей кошки».
– Ты скажи папе и всем своим, что ты мою картину в галерее купил – семье подарок. Скажи, только обязательно, что художник этот, то есть я, за границей три раза на ура выставлялся. Или четыре.
– Не поверят, – вздохнул Боря. Он почему-то расстроился.
– Не надо заранее думать о провале. Поверят, вот увидишь. Папа первый за гвоздем побежит, но ты на даче ее не вешай, а то бомжи украдут. Или, того хуже, надругаются.
– Надо подумать, – сказал Ваткин.
– Ты думай. В тишине. Я молчу теперь, чтобы ты расслабился в торжестве момента.
Минут двадцать они ехали молча.
– Налево сейчас, до фонаря, там тормози, – сказал Рубцову Ваткин.
– Есть, шеф!
Ваткин и Рубцов вышли из машины. Пока Рубцов открывал багажник, Боря предложил:
– Слушай, фовист Саша, давай я тебя своим представлю.
– Лишнее это. Загадочность… мы же договорились, я за нее. Держи.
Боря принял из рук Рубцова квадрат, завернутый в серую бумагу.
– Денег я с тебя не возьму, не беспокойся. И в друзья набиваться не буду. Общие интересы – не повод для совместной жизни, – сказал Рубцов.
Боря поблагодарил:
– Спасибо за картину.
Толкнув коленом калитку, он обернулся.
– А усы у нее черные? – спросил он шепотом.
– Какие есть, – прошипел в ответ Рубцов.
Сев в машину, он сказал, глядя на светящиеся в темноте окна дачи:
– Хорошо, что я тебя не задавил, удачно все получилось.

***
Ваткин шел по тропинке к даче и думал стремительно: где бы ему уединиться с картиной, чтобы первым посмотреть на скорбящую кошку. В коридоре – темно. В туалете, может? Надо через гостиную идти, там мать у камина греется. На второй этаж – тоже через гостиную надо. Не спрячешься. Разве оставить картину в коридоре, а потом, все рассказав жене, дождаться окончания ужина и, улучив момент… тут Ваткин услышал голос матери:
– Ой, Боря приехал.
Мать стояла на крыльце, а сзади, невидимым Боре продолжением, оживился старший Ваткин:
– Что-то несет нам Боря, но не то, что мы хотели. Привет, сын.
Боря откликнулся:
– Привет, папаша и мамаша. Я без зефира, но у меня для вас – календарь на двадцать две зимы.
– Подряд я только три зимы могу пережить, четвертая уже как-то… многовато. В моем-то возрасте, – сказала мать и поцеловала Борю в щеку.
Трещали и цокали дрова в камине. Стол в гостиной был накрыт к чаю. Жена тоже поцеловала Борю в щеку.
– Что это у тебя за добыча, а? – спросила она, глядя на квадрат, завернутый в серую бумагу.
– Прошу внимания, – сказал Боря.
– Может, ты сначала поешь, а потом все остальное? – спросила жена.
– Нет, сначала я вам признаюсь: ехать на дачу не хотел, в унынии пошел в аптеку, купил минеральной воды и тут… меня чуть не сбила машина.
– Что с тобой будет, когда я умру? – спросила мать Борю.
Ваткин старший, внимательно наблюдая за тем, как Боря разворачивает серую бумагу, сказал:
– Так-так, трудный подросток. Одного дома нельзя оставить.
– Подождите, папаша, брать сатирический ракурс. Внимание, торжественный момент, полотно неизвестного художника, нечаянный дар нашему дому, оп… – сказал Боря и поставил картину на диван.
Боря, его жена и Борины родители смотрели на картину. За ними, стоя в луже и прильнув к окну гостиной, не чувствуя сырости в ботинках, наблюдал неизвестный художник Александр Васильевич Рубцов. Мечта художника о признании заставила Рубцова отогнать машину подальше от дачи Ваткиных. Он вышел из машины и быстро пошел назад, к светящимся окнам. «Они меня не увидят, я все увижу», – так рассуждал Рубцов, крадучись вдоль стены Бориной дачи.
«А я, …, еще спрашивал его про усы», – глядя на картину, подумал Боря. Первой сходство кошки, изображенной Рубцовым сидящей на подоконнике, заметила жена Бори.
– На Бобу твою похожа, – сказала она.
Боре нравилась картина, нравился груболапый трехцветный зверь с растянутым вширь брюхом. Рядом со скорбящей кошкой змеилась первобытно-красная занавеска.
– Как тебе? – спросил он мать.
Она ответила не сразу:
– Ну, что сказать… морда – живая история. Лапы у нее… как деревянные.
– Как ножки у туалетного столика – в стиле модерн, – уточнил Ваткин старший и спросил: – Чья работа?
И тут кто-то (черт, не иначе) надоумил Борю. Он сказал растерянно:
– Вот, первый опыт.
– Ты же никогда… – начала жена Бори, но Боря ее перебил:
– Думала, что все про меня знаешь? Дома, говоришь, редко появляюсь. В покер ночами играю у Мотыгина, да?
Жена посмотрела на Борю так, как будто сама была скорбящей кошкой, в календаре которой – только двадцать две проклятых зимы.
– Что же, вполне. Поздравляю, – сказал Ваткин старший и, пожав сыну руку, скрылся на кухне.
Рубцов наблюдал за успехом своего «Календаря». Он понял по ошеломленным лицам дачников, это был несомненный успех. «Карикатурист за гвоздем метнулся, я же просил, эх, не вешать картину на даче», – подумал Рубцов. Он поспешил к машине, на душе у него вдруг стало тревожно.