m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Город утренней зари

Город утренней зари

– Любимым делом надо заниматься, только так проживешь, – напутствовал меня отец.
Я не спешил уходить из дома: хотелось еще немного побыть среди отцовских слонов.

Мой папа когда-то работал в зоопарке уборщиком. В нашем доме – на самом видном месте – висели фотографии слонов, за которыми отец, как он сам выражался, приглядывал помаленьку. Три фотографии – старого Бонди, нервной Пушинки и Мальчика, держащего в хоботе папину лопату для уборки слоновьего дерьма. В детстве я жалел, что не родился слоном.
– А ты – стручок, – говорил мне отец.
Моим родственникам, видимо, понравилось это определение: они тоже стали звать меня стручком. И до сих пор зовут.

– Эй, стручок, что с работой? Не везет? – заглянув ко мне в комнату, спросил меня брат отца.
Брат отца редко заглядывает ко мне в комнату, и слава богу: его оптимизмом никто не заражается, оптимизм у него – так себе, а он все равно его излучает. Меня это, по правде говоря, бесит.
На прошлой неделе я потерял работу. Ничего, кроме трудового стажа, я от этой работы не получил. Пять лет горбатился на своего двоюродного племянника, исступленного алкаша и бабника. Моя должность называлась красиво – контролер линии елочных украшений. Фабрика племянника-алкаша производила елочные украшения ручной работы и фигурки сувенирные. Невероятное барахло. Еноты, феи на тонких ножках, тигры и попугаи… насмотрелся я на них. От енота меня даже во сне тошнило. Мне нравился елочный индеец, но его сняли с производства. Уверен, это такая месть.
Однажды ко мне подкатила бабища-художник, у племянника с ней – шуры-муры под потолок. А она ко мне подкатывает, глаза кроткие выпучила:
– Нет в тебе энтузиазма, ты не заметил?
– Нет, – отвечаю, – не заметил.
Она продолжает свои интимные речи:
– Коллектив работает на результат, а ты с каторжным лицом стоишь. На дне рождении у Маркина не был, отрываешься от людей.
– Я скромный, –говорю я ей.
Она удивляется, а сама наблюдает, как я индейца в тонкую бумагу заворачиваю – тысяча рублей отпускная цена.
– Нет, – говорит, – не выйдет у нас с тобой невыносимой легкости бытия.
Я прикинулся идиотом, у меня это органично получается.
– Что так? – спрашиваю.
– Не ко мне вопрос, – отвечает бабища и теряет ко мне интерес.
На следующий день елочного индейца сняли с производства. Я запаниковал: зачем? У индейца – лицо огненное и черные глаза. Морщины натуральные и нос широкий. Потом и до меня очередь дошла. Двоюродный племянник укатил с бабищей в Грецию, закаты ловить, а меня в коридоре подловил Маркин – начальник кадровой службы. Тот еще самурай. Брюхо – двести кило, водолазка синтетическая – в гнусных пятнах. Бухлом, идиот, загваздал. Маркин обнял меня и говорит:
– Не надо печалиться, вся жизнь впереди.
Я понял, на что он намекает. Решил не тянуть. Спросил, не мешкая:
– Когда заявление писать?
Он сразу перешел на деловой тон:
– Сегодняшним днем оформим.
Может он думал, что я начну истерику закатывать? Права качать и так далее. Я вспомнил, что во мне – целая жизнь, никому не ведомая. Плакать, получается, не надо. Они меня – в обстоятельства, а я им: идите в задницу, недоноски. Написал заявление по собственному желанию. Легко.

Пришел домой. В квартире – сплошной Парамарибо, город утренней зари. Водка, грудинка горячего копчения, два помидора и черемша. Папа мой выпивает с несуществующими давно слонами. Подтанцовывая вяло, он чокается с фотографиями старого Бонди, Пушинки и Мальчика и возмущается:
– Ветерану зоологического труда, запомни, стручок, нет забвения. Я не кану! Обо мне еще вспомнят…
Да, думаю, у слонов, вроде, хорошая память. Людям бы такую. Отцу моему, например. Он не помнит, как я просил его:
– Не надо никого истязать, это вредно для здоровья.
Все равно, отца моего не исправить, он истязает. Только я из дома, он сразу ко мне в комнату. Тянет его – застрелись, старый козел! – к папирусу из Египта. На папирусе – око бога высоты плавает в небе. Без этого папируса я сам не свой. В позапрошлом году его из Египта привезла тетка моей матери. Уезжая в Египет, она вдруг – сто лет не замечала – заметила меня, скучающего на дне рождения ее мужа, хмурого полицейского Багратюка, пригрозившего своей жене, а заодно и всем египтянам:
– Если что, они у меня скончаются не от рахита.
Тетка, подслеповатая мозгами и беспорядочно неверная своему мужу, неожиданно сообразила, что сестра ее, моя мать, давным-давно умерев от заражения крови, не успела никому меня завещать. Тетка спросила меня:
– Ну а тебе, стручочек, что привезти на память?
Я попросил:
– Глаз великого духа и всеведения.
Так у американских индейцев называется глаз сердца. Через две недели тетка привезла мне папирус.

Отец никак не угомонится. Не дает ему покоя египетский бог высоты. Когда меня дома нет, он тут же истязает бога: вынет папирус из шкафа и режет на нем проклятую грудинку горячего копчения. У меня нет слов.
Я, задыхаясь, сбрасываю на пол копченую грудинку:
– Не надо по-свински, это бесперспективно.
– А ты – недоучка, – смеется в ответ отец. – Любимым делом надо заниматься, только так проживешь.
– Я проживу без тебя, проживу, – заклинаю я город вечной утренней зари.
Город, ограниченный просто – четыре стены, не подчиняется мне. В нем устроились навечно старый Бонди, нервная Пушинка и Мальчик, в хоботе которого застряла наша, общая с отцом, дерьмовая память.

Глядя на размякшие от жары куски копченого мяса, свергнутые справедливости ради на пол, отец сникает, обхватив голову руками:
– Не вырвешься, стручок.
– Я вырвусь, чтобы ты знал, – убеждаю я отца.
В моем убеждении – много скованных лиц. Среди них, главным персонажем, разнюнилось морщинистое лицо елочного индейца. Сняли с производства стеклянного бойца. Я подстегиваю себя: вот сейчас я уйду, уйду раз и навсегда. Решение принято.

Но, утвердившись в своем решении, я медлил. Пришли вопросы. Почему же дом, этот город шершавой утренней зари, отпустил меня без сожаления? Почему он так просто со мной расстался? Неважно. Теперь у меня новый статус – не затворника, а свободного пришельца.
До меня наконец дошло: я гость в этом доме. Поэтому, наверное, я не спешил уходить: хотелось еще немного побыть среди знакомых слонов. Старый Бонди, Пушинка и Мальчик – прощайте!
Отец бредил слонами, он всегда про них говорил. И сейчас говорит:
– Мальчик меня узнавал, я ему был как отец, не хуже. Мальчик, говорил я ему, не думай.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Театральный роман

    Еще одна неделя, даже больше, самоизоляции. Отчет начну с сегодняшнего дождя. Дождь шел почти весь день. Проснулась я поздно, около полудня,…

  • Настольная лампа

    День — в сумраке. За окном идет дождь, синицы утром прилетали. Не выключаю настольную лампу. Кроме писем — чтение книги О. Лекманова, М. Свердлова и…

  • Вопрос о шапке

    Вот уже два месяца хочу купить себе зимнюю шапку. Не получается. Или шапки мне попадаются какие-то слишком затейливые, или я, отвлекаясь…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments