?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Flag Next Entry
Город Молчанов
m_v_dmitrieva
ГОРОД МОЛЧАНОВ
(ФРАГМЕНТЫ СЛАБОЙ КОМЕДИИ)
Хлебный день переходит в чайную ночь. Мне и синицам, моим загадочным подругам, снится учитель пения. У него большой нос и веселые, танцующие глаза. Что хочет сказать этот бойкий учитель пения? Он достает из шкафа старый аккордеон. Будет петь? Нет, он, смеясь, сообщает: «Граждане, мои единственные брюки куплены в небольшом итальянском магазине, цвет – горчица, ткань – плотная. Невероятно ноские брюки. Только карман порвался».
Учитель пения Иерихонов:
– В детстве я хотел быть водителем трамвая. Теперь я учитель пения в музыкальной школе имени профессора Хрусталева, нашего земляка. Он родился в этом городе. Здесь, в Молчанове, прошли его детские годы. Здесь он лелеял раннюю мечту: поступить в консерваторию и стать композитором. Мечта стала реальностью. Он написал много музыкальных пьес и две оперы, одна из которых – «Нинель» – посвящена его первой жене Нине Васильевне, прекрасной Нинель. Хрусталев умер, прах его упокоился на одном из столичных кладбищ, рядом с могилой жены второй. А прекрасная Нинель, увековеченная в музыке, продолжает свой жизненный путь в виде старухи, слепой и вредной. Она не сразу стала такой. (Иерихонов выпивает рюмку водки, закусывает темным огурцом.) Я накопил только свои единственные брюки, но я – оптимист, я читал «Искусство стратегии» Макиавелли.
Иерихонов играет на аккордеоне. Детский хор за сценой нестройно поет: "Бьется в тесной печурке огонь…"

***
В одинокой квартире Нины Васильевны Хрусталевой, на круглом столе, заставленном коробками, лежит, сверкая подкопченным боком, жареная курица.
Прекрасная Нинель Хрусталева:
– Я не меняла своей фамилии. Когда вышла замуж во второй раз. Зачем? Второй муж оказался дурак. Кто же не видел от жизни подлости? А уж я-то повидала. Нет, я не даю интервью, потому что мне есть что сказать про многих. Многих я знала слишком хорошо... (У Нинель приступ кашля. Ищет воздуха для дыхания, находит.)
(Мечтательно и уверенно.) Я люблю сметанку, хороший сыр и свежую рыбу. Позавчера христианские миссионеры принесли кресло. Рваное, в поролоне – моль… Я им сказала так: верните мой пододеяльник, бляди, неделю назад взяли постирать и до сих пор не вернули. Я ничего не вижу, но я не слепая. Миссионерка говорит, что у нее шесть детей. И про аборты, что это грех. Я ей сказала, что не люблю детей, но в Бога – верю, а она: «Вам надо покаяться», а я ей: будьте любезны, кресло увезите. Моль летает, ее нафталин не берет, а я им дышу, зачем? Две мельхиоровые вилки десертные – начало века – пропали. (Замолкает. Потом продолжает, переживая.) Видела я этот дом престарелых, в три этажа. Из окна – смотришь на Ленина. Он черный, блестящий от дождя: руку вытянул, зовет, падла, в светлое будущее. Тут не захочешь, замолишься. Нас так просто не сотрешь… Мне ничего не нужно. Ничего.
В любом исполнении звучит песня «Любовь умеет все прощать».

***
Мне снится седой драматург пятидесяти лет с печальной фамилией Могила. Он приехал домой трезвый. Год назад он бросил пить. В кабинете драматурга висят фотографии, одна из них запечатлела троих сорокалетних мужчин. Все трое, похоже, довольны собой.
Могила (равнодушно, трудноисполняемо):
– Мой сын – водопроводчик. Я знаю больше сотни творческих особей – цвет нации, в 38 лет меня выбрали председателем секции драматургов. Моя пьеса «Майский жук» идет на сцене главного театра страны. Я стал частью его великой биографии. Меня уже не вычеркнешь. Необходимо двигаться, иначе не будет удовлетворения. Сын не дает мне гордиться собой. Ненависть сродни любви, захватывает и не отпускает, даже во сне. Я не люблю его. Его мать хотела его родить. Жена драматурга – это призвание. Думала, что она сильнее самой жизни. (Нежно.) Не предвидела.
За сценой слышится чириканье воробьев. И шум трамвая.

***
Могила подходит к письменному столу, достает из верхнего ящика темно-вишневый кисет с табаком. Убирает обратно в стол.
Могила:
– Хрусталев, мэтр, просил меня, умирая, об услуге, которую я не выполнил. Он дал мне конверт, чтобы я отвез его в город Молчанов, его первой жене, одинокой старой стерве. Но я этого не сделал. Хрусталев доверял мне? Нет. Он писал музыку, я – либретто: по какой-то дешевой французской книжке о беспощадной проститутке, погубившей своей страстью себя и придурковатого романтика – русского аристократа, воспылавшего к ней запретным огнем. Десять лет назад мы, Хрусталев и я, создали «Нинель», оперу о любви французской проститутки и русского аристократа. Имя Хрусталева обеспечило этой постановке хороший старт. Публика валом валила. Рецензии были в основном положительные… Критики отмечали мистическое сочетание дыхания вечности с обыденными страстями. Но что было потом… как все переменилось… Перед смертью, оглядевшись, старик Хрусталев окончательно понял, что на реальность надежды нет. С Богом Хрусталев тоже не поладил… (Обращаясь к невидимому собеседнику.) Поэтому он настоял на персонаже, который так пошло осмеял нашу славу. Старик решил переделать оперу и помер, унеся с собой тайну ее последней редакции. С тех пор наша "Нинель" лишилась дыхания вечности.
Голос жены (за сценой):
– О каком персонаже ты говоришь?
Могила:
– Я говорю о Леонардо. Ты знаешь… Мастер Леонард. Хрусталев говорил мне, что увидел его не в ресторане Союза композиторов, а во сне. Перед сном, как всегда, старик хорошо выпил. Леонардо явился ему в виде древесного ствола, увенчанного мрачной физиономией. «Кто ты?» – спросил его Хрусталев. «Я – шеф черной магии», – ответил Леонардо и немедленно превратился в человека с большими ушами и волосами, стоящими дыбом: «Я – председатель шабашей, изобретатель лжи». Хрусталев спросил Леонардо: «Почему ты так печален, ведь ты – шеф и председатель?» Черный шеф, улыбнувшись, повернулся к композитору задом.
Могила смеется. В кабинете Могилы появляется автор. Он продолжает рассказ:
– Вместо зада Хрусталев увидел лицо. Это было лицо женщины, лукавое и страшное. «Зачем ты явился мне, чтобы испугать?» – поинтересовался Хрусталев. «Нет, я пришел с просьбой: хочу, чтобы ты напомнил людям о моем существовании так, чтобы они ощутили меня в себе. Тогда, быть может, печаль моя пройдет», – отвечал двуликий персонаж. «Как ты хочешь, чтобы я напомнил о тебе?» – спросил композитор. «Ничего особенного я у тебя не попрошу: я очень люблю музыку», – смутился своей слабостью бес. Хрусталев уверял, что видел, как двуликий гость, признаваясь в любви к музыке, застенчиво потупился. «Воплоти меня в звуках, – попросил шеф, – дай мне эпизод в твоей опере о земной любви. Я хочу спеть арию, в которой открою прекрасной Нинель ее будущее, точнее, его варианты. Я подскажу ей два пути жизни: легкий и трудный. Разумеется, во сне».
Голос жены:
– Ты рассказываешь эту историю в тысячный раз. Хрусталев пригласил тебя к себе, вы пили водку, ты декламировал «Фауста». Потом вы обсудили голос певицы Каировой, которой доверили партию Нинель. Ты пришел домой пьяный, помнишь? Ты сказал, что старик настаивает на том, чтобы к проститутке во сне явился черт. Чтобы он предсказал ей ее судьбу. Легкий путь жизни – это забыть о своей преходящей красоте и трудиться, трудный – верить в свою исключительность и познать всю глубину одиночества, сначала – его силу, потом – его беспомощность. Ваша проститутка, конечно, выбрала второе.

***
Могила (переодеваясь в домашний халат):
– Старик, когда выпивал, любил подпустить таинственности: поговорить об инфернальном. Пуделя его помнишь? Так вот, он был черный. Уверен, он специально завел себе черную собаку. Этот пудель укусил меня за лодыжку. Видимо, чувствовал, что я – ненадежный гонец. (Смеется.) Я ему не нравился. (Жене. Серьезно):
– Валя, я никогда тебя не любил. Прости. Ты покупала диваны, красивую мебель. Кому она теперь достанется: детям водопроводчика? Нашим внукам, Валя… Зачем моя мать учила тебя готовить настоящий луковый суп?
Голос жены:
– На деньги, предназначенные старухе Нинель Хрусталевой, ты поехал в Париж. С тобой поехала твоя очередная Манечка. Ты купил ей кольцо с сапфиром и два флакона духов, вы ели голубей в китайских ресторанах и два раза посетили французскую оперу. (Устало.) Где теперь твоя Манечка? Нет ее. Она не задержалась в твоей жизни. А я – осталась. Навсегда. Ей теперь тридцать, тебе пятьдесят. У тебя уже есть жена и сын. (Строго.) И он прописан в этой квартире. Манечка – курица. Получила духи – убирайся. Я знаю, что в конверте Хрусталева было десять тысяч в американской валюте.
Могила (вешая одежду в шкаф):
– Ты не помнишь, где лежат мои бежевые замшевые туфли?

***
Утро превращается в день: дневные часы провисают, раскачиваясь, как цирковой канат под тяжестью канатоходца. На сцене – профессор доктор психологии Коган. Он очень старый. В его квартире ремонт. Двое молчаливых узбеков выносят из комнаты коробки с книгами и мебель; на стене репродукция картины Ренуара «Портрет актрисы».
Коган:
– Сегодня ко мне приходил драматург Могила. А десять лет назад они приходили вдвоем: он – драматург, она – журналист. Муж и жена, хорошая пара. Оба нацелены на успех. (Коган хлопает в ладоши, лицо его при этом остается серьезным.) Она уже тогда была реальнее своего мужа, более реализуема и более разумна при всех ее бессознательных запретах на свободу выражения собственной сексуальности. У нее рано умер отец. Но этот бред про папу, который своей ранней кончиной якобы мешал ей жить, они выдумали сами. Ему надо было ее оправдать. Он спрашивал себя: зачем она есть в его жизни? Почему – она? Похожа на его маму, так же кричит, когда ей страшно. И так же наказывает за измену. Он ненавидел ее несовершенство и боялся его предать ради более совершенных, более умных и чувственных женщин. Их превосходство перед женой оскорбляло в первую очередь его самого. Поэтому он их использовал, обманывал и бросал. Потому что они неизбежно боролись с ней, а он ее защищал. Как мог…
Звонит телефон. Коган берет трубку. В ту же секунду лицо его омрачается. Он недоволен, но трубку не кладет.
Голос Безумца (за сценой):
– Профессор, сорри, друг. Не кладите трубку, позвольте высказать вам мое восхищение. Вы – мой идеал, историк моей души. Вы дважды давали мне в долг, Коган, и не преследовали меня укорами. Стоя у последней черты, профессор, вы продолжаете интересоваться сложностями бытия, которые вы исключительно постигли. Вечность уже приготовила для вас парашют: пора катапультироваться, Коган, а вас все еще интересуют подробности чужих биографий. Уважаю. Иллюстратор, великий математик, поверьте еще раз, проявите благородство, прошу двести рублей. Верну при случае, клянусь памятью вашей матушки… Коган, поверьте, я пробовал лечиться, но я – неизлечим. Не молчите, профессор, я написал вам письмо. Такое, какое вы хотите получить. И вы его получите. Я дарю вам радость, и что же я прошу взамен? Всего двести рублей. Коган, как в прошлый раз, положите деньги в ваш почтовый ящик, я заберу, не тревожа научного импрессионизма. Обещаю…
В трубке – гудки. Коган кладет трубку. Идет к буфету, достает вазу с кексом, ставит ее на стол. Над вазой жужжит муха. Профессор ее не видит.
Коган:
– Итак, драматург Могила. Своими рассказами о несовершенствах жены, о мучительных подробностях брачной жизни он разжигал в своих партнершах борьбу за состоятельность. Умные и чувственные женщины рано или поздно вязли в этом состязании и становились похожими на жену. Здесь их настигал окончательный проигрыш: зачем, как говорят, менять шило на мыло. Могила – хитрец: не хотел ничего менять. (Хлопает в ладоши.) Его жены больше нет, но она всегда будет с ним. Связь с женщиной – архаика.
Рабочий-узбек молча дает Когану конверт. Коган вскрывает его. Читает.
Коган:
– Прелестное послание. Жаль, написал маразматик. (Цитирует вслух): «Что может быть прекраснее совершенного? С уважением. Люди будущего».
На сцену парами выходят дети. На них – костюмы, представляющие птиц средней полосы России. Звучат бурные и продолжительные аплодисменты, переходящие в романс «Отцвели уж давно хризантемы в саду», исполняемый любым исполнителем.
Голос Безумца (за сценой):
– Профессор, сорри, кончай ломать!