?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Flag Next Entry
Солдат Березов
m_v_dmitrieva
.Солдат Березов

Узнать, что произошло в доме номер три дробь пять по улице Лебяжьей, теперь не сможет никто. Главного героя этой короткой истории, Захара Березова, уже нет на свете, а те, кто живы, никогда не смогут рассказать, как все было на самом деле. Не потому, что их придавил страх. Нет. Причина их молчания в том, что они до сих пор не знают: с ними ли все это было? Или, может, совсем не с ними? Начиналось все обычно. Когда-то, где-то… однажды.
Пришли тяжелые времена, никто, конечно, не хотел замечать их прихода, но времена проявляли настырность, они лепили нового человека. И этот человек ходил по улицам невидимкой, ухмыляясь недобро. Был ли этот человек человеком или только человекоподобным? Кто же скажет теперь. Ни одно, даже самое подробное, воспоминание о нем не раскроет его невидимой сущности.
Сущность его совпала с нутром черной бездны. И никого, особенно зимой, эта скрытная, но явная сущность не щадила. Примет у нее – никаких, даже мифических. Хаос? Хаос не подходит. Захар Березов, царствие ему небесное, записал в своем дневнике – незадолго до того зимнего дня, который увел его в другую жизнь: «С чем можно сравнить покорность и вой голодной собаки? Только с пустой конурой. Человек-невидимка – повелитель пустой конуры. А корабль все идет и идет, как верно заметил писатель Владимир Галактионович Короленко».
Никто не видел ухмылки несуществующего того, кто всем теперь управлял, но ее чувствовали, она отнимала и разрушала – слова высыхали в книгах, прижатых на полках домашних библиотек и общественных читален одна к другой. Знаки, потеряв сочувствие к жизни, превращались в легкую пыль. Даже короткое слово, написанное на троллейбусной остановке лет двадцать назад, теперь стушевалось, исчезло, не выдержав отсутствия в себе самом признаков карнавала. А люди? Они не бежали, не уехали, аккуратно собрав самые нужные вещи. Люди ждали. И дождались.

***
– Вы заметили, как опустел город? К десяти часам – уже никого на улице, вы заметили? – спросила Захара Березова незнакомая женщина.
– На выходных всегда так, дома все, у телевизора, – отвечал ей Березов, внимательно глядя на желтые огни приближающихся машин:
– Светофор дал красный свет, сейчас что-нибудь подойдет, троллейбус или маршрутка.
– Мне сто тринадцатый нужен, он редко ходит, – откликнулась незнакомая женщина и заморгала часто – от снега, летящего как попало. – Я за гречкой ездила, а она подорожала, как нарочно. Купила два пакета «Кубаночки», риса два пакета, пенсию задерживают, как жить?
Захар Березов не знал ответа на этот вопрос, хотя в последнее время он сам часто спрашивал себя самого: как жить? Своего ответа не было у Березова, только общий, рекомендуемый всем: не унывай, старик, прорвемся. Он старался не унывать. Вот и сейчас он ждал троллейбуса или маршрутного такси, чтобы ехать в центр города, на Лебяжью улицу. На этой улице, застроенной в начале прошлого века низкими купеческими домами с тяжелыми окнами и неожиданными украшениями на фасадах (например, на доме номер шесть, над балконом, из стены выходила на толстой шее белая морда какого-то животного, похожего на бегемота), в доме номер три дробь пять жила бывшая жена Захара Березова. К ней он и ехал, везя ей в подарок кусок копченой щековины, бутылку коньяка и книгу «Стихи про меня» Петра Вайля. Бывшая жена сама позвала его, Березов не удивился, когда -- после девятнадцатилетнего необщения -- услышал в телефонной трубке ее голос:
– Митя подписал. И его забрали… туда. И мобильный не доступен у него. А там сегодня опять – потери в численности, передавали по радио, в новостях.
Березов задавал вопросы, бывшая жена отвечала, а потом, когда он спросил: «Наташ, ты ведь еще ничего не знаешь наверняка, да?», заплакала.
Митю, сына бывшей жены от какого-то неизвестного Захару предпринимателя, он видел всего один раз. Много лет назад, гуляя с приятелем в парке (ждали двух студенток, с которыми сначала надо было идти в театр), он заметил бывшую жену, читающую на скамейке журнал «Огонек», и рядом с ней, в коляске, годовалого младенца.
Березов, вспомнив об увиденном когда-то, удивился. Он, оказывается, в мельчайших подробностях помнил эту давнюю картину в парке: годовалый Митя, сидя в коляске неподвижно, разглядывал бледно-желтого голубя, клевавшего крошки на асфальте. Рядом с бывшей женой Березова, в прозрачном пакете, лежала недоеденная булка. Березов отвернулся и сказал приятелю:
– Пойдем у ворот их подождем. Что они, в самом деле, совсем, что ли, не торопятся?
– Челки, наверное, завивают, – предположил приятель.

***
Троллейбус остановился. Березов пропустил вперед старика в рваной куртке. Выходя из троллейбуса, старик крякнул и заматерился: ноги его не слушались – разъезжались. В городе гололед. К дому бывшей жены Захар Березов шел медленно, предвидя, что будет неловко, придется как-то преодолевать неловкость, и утешать, и вспоминать прошлое.
Ему совсем не хотелось вспоминать их общее прошлое: поженились как-то наспех. Потом, конечно, не сошлись характерами – с кем не бывает. Развелись через пять лет. После развода родители бывшей жены приходили к нему за собранием сочинений Чехова и швейной машинкой – он отдал, хотя книги мог и не отдавать, это его Чехов, бабкин подарок, но Березов решил не цепляться. Подробностей их общего прошлого он почти не помнил, а картина в парке – с годовалым Митей, голубем и булкой, – почему-то запомнилась так отчетливо, как будто он вчера их видел: мальчика, голубя и жену, читающую журнал «Огонек». Он вспомнил еще одну деталь: туфли на ногах бывшей жены были какие-то старушечьи, с белыми широкими ремешками на щиколотках. Да что же это. Березов остановился и сказал вслух, нелепо представившись самому себе:
– Это я...
Он почему-то хотел, чтобы бывшая жена, когда он войдет в ее дом, увидела его независимым и чужим. Он не хотел, чтобы дистанция между ними – время и бесчувствие – пропала. Березов надеялся, что именно она, эта дистанция, не даст его отзывчивости (а Березов был отзывчив) взять верх над его свободой.
В подъезде трехэтажного дома было темно. Под ногами Березова что-то хрустело, как будто кто-то рассыпал на лестнице стеклянный бисер. На окне пошевелилась сонная кошка. Квартира бывшей жены – на втором этаже. Он точно помнил, что на втором: в этой трехкомнатной квартире когда-то жили ее родители. Березов позвонил и зачем-то постучал. Дверь открыла бывшая жена и, не глядя на Березова, сказала:
– Проходи. Обувь не снимай, не надо.
Сказала, и пропала в темноте коридора.
– Лампочку забыла купить, – крикнула она из кухни. – Проходи.
На кухне, на столе под зеленым абажуром, суетились руки бывшей жены. Расставляя тарелки, она смотрела на пакет в руках Березова. Только руки он узнал, а все остальное в этой Наташе – чужое. Узкая шея, седые волосы и длинные деревянные серьги. «Легкие, наверное», – подумал про серьги Березов. Он достал из пакета коньяк, копченую щековину и книжку «Стихи про меня» Петра Вайля.
– С прошедшими, с новогодними праздниками, – сказал он.
– Спасибо. У меня – борщ и макароны, все из рук валится, – сказала Наташа.
– Еще бы, – посочувствовал Захар, – ты расскажи.
И она начала рассказывать – сбивчиво, перескакивая из настоящего в прошлое, наивно прячась в этих перескоках от наступающего черного будущего:
– У Мити сколиоз, он на двух работах, девушка есть, хорошая, в прошлом году познакомились, в университет поступил на юриста, осенью забрали, в области, под Лососевкой, часть. Три дня назад позвонил, говорит, что их вызвали… надо, говорят, хотеть родине долг отдать, защитить ее, надо подписать, что сам… сказали, ты это запомни – это твое решение, твое решение, боец… а там… сегодня передавали в новостях – там ничего не понятно, Захар, но там убивают. Я так и не поняла: он там уже или не там? Митя?
Березов, слушая бывшую жену, почувствовал себя обезволенным, каким-то заранее погибшим. Пустота этой квартиры разрушала его, чужая (теперь) нервная женщина оплакивала чужого ему сколиозного Митю. Он выдохнул и выпил коньяк, как пьют водку, залпом. Получилось наигранно. Так ведь Березов – растерялся.
– Надо сначала понять – там он или не там. Так? – сказал он.
Женщина, не притронувшись к коньяку, кивнула.
– Надо ехать в часть. Так?
Женщина снова кивнула.
– А потом… может, ничего и не подтвердится… может, он пошутил, а? Или они…
Встретившись взглядом с Наташей, Березов очнулся:
– Прости… уплывает куда-то реальность, и ты вместе с ней.
– Уплывает… – устало сказала Наташа и добавила: – Но что-то же может остаться? Иначе я не могу. Я не могу.
Она закрыла лицо руками. Березов обнял ее. Что оставалось? Оставался коньяк. Березов сказал:
– Тебе надо сейчас выпить вот столько, ровно пол стакана, лечь спать, а завтра мы вместе, ты и я, поедем в часть. Утренней электричкой, самой первой, а сейчас надо сделать так – пол стакана и спать.
Наташа сказала:
– У меня там мама, маму надо покормить. Цветная капуста в сковородке.

***
Бывшая жена заснула. Березов вернулся на кухню. Зачерпнул ложкой цветную капусту в сковородке, потом еще и еще – пока синие разводы на дне и на боках глубокой тарелки совсем не закрыла капустная мякоть. Захар понес тарелку с капустой в комнату, которая до этого казалось ему несуществующей вовсе. На узкой кровати лежала старуха, он даже не силился ее узнать, просто принял как данность, что парализованная – его бывшая теща. Березов поставил тарелку с капустой на стол и смотрел на старуху, отходящую во сне в мир иной. Березов вспомнил, что в детстве хмурая его бабка говорила ему:
– Вот пойду на тот свет, лови момент. Проси, веруя, о чем хочешь. Без ума проси.
Все вышло бездумно. Именно так – по бабкиному рецепту. Стоя у кровати старухи Березов попросил:
– Прошу меня взять, а его оставить, если ты можешь, конечно. Очень тебя прошу.
– Т-с-с-с… – еле слышно выдохнула парализованная старуха.

***
Дернулся дом, лицо бывшей жены, удивленное и испуганное, закачалось в дверном проеме. «Где же ноги у нее? И шеи нет», – успел подумать Захар Березов прежде чем почувствовал, что он улетает.
Летел Захар Березов быстро, все сливалось – синева с облаками, и в ушах свистело. Березов зажмурился и сосчитал до десяти.
– Десять, – сказал Березов и огляделся.
Вокруг был город и одновременно не был. Справа и слева, совсем близко, свистело, тарахтело и взрывалось. Небо горело чужими огнями. Кто-то кричал:
– …, давай… мочи карателей, ты че там, заснул, …?!
С удивлением Березов обнаружил, что он лежит у миномета, придерживая рукой собственный камуфляжный живот, по которому расползлось черное липкое пятно. «Короткая какая история», – думал он.
– Осколочным шестого, – сказал кто-то рядом с ним. – А этот живой.
– Живой, – повторил за голосом Березов.
– Ты восьмой? Или кто? – спросил голос.
– Я доброволец. Солдат Березов, я за Митю, я у нее… – шипел, все еще удивляясь, Березов.
– Всё, артиллерист Березов, – сказал голос.
– Всё, – согласился Березов.

***
– Мама, – радовался в мобильном телефоне голос Мити, – я не знаю, что и как, но нас с Бушкиным, я тебе про него рассказывал, дебил такой забавный, оставили в части. Мы уже ехали туда, нас везли, а на перевалке… стоп, нас с Бушкиным – в сторону, вы, говорят, никуда не поедете. Мы такие говорим: мы же это, мы подписали. А они: ничего вы не подписывали… ничего. Назад давайте, в часть.
– Когда?
– Позавчера еще.
– Что же ты не позвонил, я же…
– Я Бушкина откачивал, он в истерике был, наслушался. Нам майор Житомирский рассказывал патриотические случаи из недавнего прошлого, как там даже старики… воюют. Про одного говорил минометчика. Его сразу срезали. Погиб не за зарплату, а за какого-то Митю...