m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Читатель

Читатель

Сундуков смотрел на белый конверт. Он слышал, как на детской площадке, не замечая мороза, радостно кричали дети. Сундуков закрыл форточку и засмеялся:
‒ Надо же, как я их...
На письменном столе, среди яблочных огрызков, апельсиновых корок и баночных металлических крышек, наполненных окурками, лежал белый конверт. На конверте было написано: «Сундукову Н. Н. – лично и совершенно секретно». Рядом со словом «секретно» бледнела морда козы. Морда козы имела глумливое и загадочное выражение: она напоминала Сундукову о его победе. Победа была ему необходима.

***
Неделю назад Сундуков закончил читать роман Набокова «Смех в темноте». Роман ему не понравился, хотя и увлек. Он никак не мог заставить себя сопереживать Альбинусу, набоковскому герою, полюбившему вероломную Марго. Чувство, из-за которого Альбинус все потерял: жену, дочь, деньги, вероломную любовницу и главное – свет, так страшило читателя Сундукова, что он возненавидел Набокова. Простой рабочий парень по имени Отто – эпизодический персонаж романа, шантажист и брат Марго – напоминал ему его самого.
– Сволочь, сволочь, сволочь, – повторял Сундуков, читая роман.
Он не был привычен к чтению, но был к нему предрасположен. Детство Сундукова прошло без книг. В семь лет он впервые попробовал портвейн, оставшийся в отцовском вечном стакане. Отец не смог допить последнюю четверть бутылки. Рухнув на диван, он сказал Сундукову:
– Брысь.
И заснул. Мать, прижавшись седой головой к стене, давно заснула. Она не была разговорчивой, даже когда выпивала. Когда она, лежа на диване и уткнувшись лицом в стену, замирала, мальчик Сундуков фантазировал. Он придумывал своей матери новое лицо: ее настоящее лицо, с отвисшей нижней губой, с безразличными серыми глазами, он принимал за маску, срастись с которой мать заставил кто-то свыше. К нему Сундуков и обращался в своих детских фантазиях. И этот кто-то свыше, немного подумав, милостиво разрешал мальчику посмотреть на настоящее лицо матери. Оно не было красивым, оно было молодым, спокойным и любящим. Оно улыбалось, это лицо, и защищало. Кто-то свыше, похоже, был даже рад, что мальчик Сундуков обращается к нему за помощью.
Тот первый свой портвейн Сундуков помнил. Он помнил, как в голове помутнели реки и захотелось плакать. И вырасти поскорее, чтобы увидеть другую жизнь. В этой жизни не будет школы и учительницы, донимавшей его вопросами:
– Сундуков, у тебя что, матери нет? Почему ходишь в мятой рубашке?
В другой жизни не будет драк и страшных примирений родителей, в ней будет куриный бульон на обед, а на ужин – домашние котлеты. Как у Радика или как у Толяна, у этих счастливцев, чьи матери стояли у плиты, стирали и гладили – не переставая.
Другая жизнь наступила быстро, она не заставила себя ждать. В ней уже не было ни матери, отравившейся техническим спиртом насмерть, ни отца, укатившего в деревню и там погибшего тихо, в какой-то пьяной ночной драке. В ней был только сам Сундуков, выпускник ПТУ номер шесть. В военкомате ему сказали:
– Телосложение – Ален Делон. Понял, тупой?
В армии Сундуков научился бить сразу – не думая. И его били. В армии Сундуков получил первое сотрясение мозга. Второе сотрясение ему устроил наладчик литейных машин Ковалев по прозвищу Кореец – из-за бабы.

Сундуков, демобилизовавшись, пошел работать на механический завод – сборщиком контейнеров. Платили неплохо, появились друзья. С Корейцем Сундуков (он так думал) дружил: вместе пили, вместе любили футбол. Но что-то в этой дружбе смущало Сундукова, и однажды он понял, что: Ковалев в этой жизни занимал свое место, а он, Сундуков, нет. И Кореец, наверное, чувствовал то же самое: Сундуков – чужой в заводской жизни – элементарный притворщик. И тут появилась Оля Нечаева – красавица, каких мало. Всё при ней, чистая девушка – без прошлого. Сундуков, влюбившись, мечтал о Нечаевой, но виду не подавал, а Кореец – сразу быка за рога: в кино, потом домой пригласил. А потом бросил, сказав Сундукову:
– Такая меня не потянет.
Услышав признание Корейца, Сундуков испытал странное чувство абсолютной пустоты: как будто кто-то вырвал из его мечты самый важный фрагмент – тайна Оли Нечаевой, потерявшей свою чистоту, больше не имела над ним власти. А кто виноват? Кореец. Только он.
Жизнь добавила к странному чувству Сундукова свои иллюстрации. Нечаева, как говорили в заводском коллективе, пошла по рукам. Ее видели то с Чуваевым, то с Ивановым, то, совсем докатилась, с Агабековым. И Сундуков решил – он будет тем, кто изменит ход этой скверной жизни. Да, больше нет восхищения, а значит – тю-тю любовь, но кто-то свыше снова говорил Сундукову: «Она такая же, как была».
Кореец ему говорил, что Нечаева жила на втором этаже двухэтажного деревянного барака, в квартире с ковром на стене. На кухне у нее, у газовой колонки, висел портрет певицы Анны Герман, вырезанный кем-то из журнала «Советская эстрада». Сундуков, купив шампанского и конфет, позвонил в дверной звонок. «Один раз в год сады цветут», – пел его, сотрясенный в армии, мозг. Душа, обжигаясь на всех перекрестках, летела. Дверь, не сразу, открыл Кореец. Не глядя на Сундукова, он сказал:
– Проходь. Наши сегодня с датчанами играют.
И Сундуков замахнулся. Ударил и тут же погрузился во мрак. Потом была больница и рекомендации врачей: тренировать мозг. Врачи советовали Сундукову заняться изучением иностранных языков, не ходить зимой без шапки. Как давно это было. Как будто и не с ним. Сундуков, покинув заводской коллектив, больше никогда не видел ни Корейца, ни Оли Нечаевой. И видеть не хотел.

***
Снова – другая жизнь. На этот раз Сундукову повезло. Когда он лежал в больнице, второе сотрясение – не шутка, его пожалела медсестра – старая дева, настырно рассуждавшая о боге и угощавшая Сундукова дешевым печеньем (ничего вкуснее он в своей жизни не ел).
– Хороший ты парень, вроде, только жить не у всех получается, чтобы ровно... есть такой дом – с книгами, много их. Кому нужны-то они? Пыль – так и оседает, некому полочки протереть. Страдает в этой пыли Федор Сильвестрович... как это... Негоняйло, светлого ума человек, профессор. Один он, болеет, я к нему хожу, уколы ему прописали. Одинокий такой, что ты, даже мурашки идут. Жалуется он мне, что нет у него на хозяйство сил, – говорила медсестра Сундукову, погружая его в немыслимую сказку другой жизни.
Сундуков, предвкушая перемену в судьбе, благодарно улыбался своей спасительнице. И ел печенье. Медсестра спросила:
– Хочешь, поговорю с ним? Будешь жить в культурном доме, в поселке хорошем. Обустроено всё: аптека, магазины, детская площадка. Ты только не воруй и дело своё знай, а дальше – не волнуйся.
Сундуков согласился. Шесть лет он прожил в культурном доме профессора Негоняйло, наблюдая как Федор Сильвестрович страдает неизлечимо. Сундуков вдруг открыл в себе нового человека – добросовестного и отзывчивого. Он научился готовить простую еду: кашу гречневую с грибами и суп-пюре. Он полюбил декорацию новой жизни: сухие ромашки в старинной вазе, хаос на письменном столе – яблочные огрызки и апельсиновые корки, книжные полки в кабинете профессора. Сундуков научился слушать.
Профессор Негоняйло, специалист по Набокову, мог говорить о литературе часами. Сундуков летал в этом новом мире свободной бабочкой-однодневкой, он наслаждался миром без войны, жизнью вне сотрясений, но лишних вопросов не задавал. Он принял и, как ему казалось, понял этот мир, состоявший из невероятно плотных экскурсий в прошлое, в котором одновременно были Берлин, Париж, Швейцария и Америка. И этот, возвышенный, мир так легко принял Сундукова, пеняя ему добродушно:
– Нельзя, дружок, бежать от своего предназначения. Календари, как известно, врут, надо бросить вызов классовой идиотической теории. Найдите же в себе силы. Хотя бы на одну книгу. Прочитайте одну, вторая – за первой потянется, а там, глядишь, вы себя не узнаете. Верьте, что происхождение ваше – не приговор.
Сундуков откликался:
– Я читаю про толстого шахматиста... «Защиту Лужина», скучно. Вы-то умеете лучше этого... вашего писателя гениального: как начнете, так я – за вами – продолжаю там, в голове.
Негоняйло, тревожно жмурясь, укорял:
– Словарный запас, следите за ним. Рама, например, а?
– Рама – отпахнулась… я понял, за ней – черное небо, – отвечал Сундуков.
Профессор Негоняйло, глядя на Сундукова, грустил:
– Еще не все потеряно, не все. Нужно выпасть из игры. Единственный выход.
Профессор умер внезапно, январским утром. Сундуков растерялся: снова – другая жизнь? «Нет, – сопротивлялся он уходу Федора Сильвестровича, – нет мне другой жизни. Нет и не будет». Он хотел остаться в этой, в которой, сидя за длинным письменным столом, ел апельсины и курил, не следя за пеплом, неряшливый в быту профессор Негоняйло.
Сундуков – вот настоящее потрясение для умалишенного – остался в доме профессора один. Чтобы как-то почтить память о Федоре Сильвестровиче, он решил, что снова возьмется за Набокова. Стоя перед книжными полками, Сундуков, почти наугад, вытянул «Смех в темноте». И начал читать. Читая, он тревожился о насущном: куда ему теперь деваться? В этом доме – его лучшая жизнь. А наследники – кто?
Роман Набокова не понравился Сундукову, хотя и увлек. Он презирал Альбинуса, главного героя романа, и ничего не трогал на письменном столе профессора: ни яблочных огрызков, ни апельсиновых корок, ни баночных металлических крышек, наполненных окурками. Он знал, что освоение «Смеха в темноте» – его долг перед тем, кто свыше. Сундуков маялся:
– Завещание на дом – где?
Он искал завещание и не находил. Медсестра, едва ковыляя, навестила Сундукова. От нее он узнал, что привычная жизнь его – снова в опасности. Какой-то двоюродный племянник профессора уже нанял адвоката.
– Смирись, так и быть, – советовала ему медсестра, но он не смирился.
Сундуков искал и нашел. За портретом темноглазой и большеротой женщины, иронично наблюдавшей за его поисками, он нащупал конверт. На нем, почерком профессора, не иначе, было начертано сокровенное: «Сундукову Н. Н. – лично и совершенно секретно». Рядом со словом «секретно» бледнела морда козы. Морда козы (экслибрис профессора Негоняйло) имела глумливое и загадочное выражение: она напоминала Сундукову о его победе. Победа была ему необходима.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • С праздником!

  • Где бессонный сосед...

    Безупречный словесный бисер действует на сказочное движение к небытию: только ты. И, может быть, кто-то другой. У Набокова в «Других берегах»…

  • И "на спокое кашлял"

    Любитель винных погребов, Ефим Дмитриевич Волков из «Апофеоза» — последней главы рассказа Лескова «Загон», как заболел от расправы, случившейся с…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments