m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Завещание

Завещание

В нашем городе каждый школьник мечтает стать космонавтом. Космонавты не пьют и не курят. У них великолепный вестибулярный аппарат, как будто созданный для безвоздушного пространства. Школьники знают, чтобы стать космонавтом – надо тренироваться и быть устойчивым к чужим порокам. Пороки – всегда чужие, бесовские дела.
С детства приучая себя к здоровому образу жизни, не следует сдаваться даже тогда, когда станешь взрослым. Сопротивляйся, если вдруг потянет портить организм вредными привычками. Слушай не врагов, а свое внутреннее ухо! Трудись в поте лица. Так детям в школе говорят учителя. Город у нас маленький, школа – всего одна, зато какая. Директор школы, заботясь о воспитании подрастающего поколения, лично проводит уроки, посвященные здоровому образу жизни. Ученики внимают директору с интересом. Они мечтают о полетах в космос. Так, во всяком случае, пишут в отчетах школьные учителя, а написав, отправляют их наверх – не в космос, но туда, где их никто никогда не прочтет.
Наш дом – не самый лучший дом в городе. Если честно, то так себе дом. Если ты не знаешь, что внутри этого дома живешь ты сам, что в нем – твоя комната, в которой на письменном столе горит настольная лампа, то, глядя на дом снаружи, убегаешь мысленно без оглядки. Осенью в нашем городе бесцветные листья липнут к ногам, а в умах горожан теряется и гибнет космическая стрела. Осенью горожане тихо маринуют огурцы и сушат мокрые грибы, пока те не превратятся в съедобные черные камушки. Как говорил мой сосед, Иван Иванович, «тыкаем по заведенному».
Может быть Иван Иванович в детстве тоже мечтал стать космонавтом, я у него не спрашивал, однако стал он обыкновенным Иваном Ивановичем, пенсионером и вдовцом. Овдовев, Иван Иванович нашел в городской библиотеке собрание сочинений Сталина, вырвал из первого тома отретушированный портрет вождя (и учителя всех советских народов) и принес домой. Так в квартире у Ивана Ивановича поселился Иосиф Сталин.
Пенсионер и вдовец обращался к своему «сожителю» по-свойски, но уважительно.
– Иосиф – человек с нужной буквы, – говорил Иван Иванович, глядя на меня сурово.
Я не спорил.
Всякий раз, когда наступала осень, я заходил к Ивану Ивановичу: приносил ему гостинцы – яблоки, банку варенья, черную редьку. Подарки эти были от моей тетки, проживавшей в пригороде и дружившей в молодости с женой пенсионера.
Портрет Сталина Иван Иванович поставил рядом с портретом покойной жены, подперев Иосифа Виссарионовича хрустальной стопкой. Принимая без особой радости дары моей тетки, Иван Иванович приглашал меня «выпить по рюмке за Иосифа и покойницу» (именно в такой последовательности). Отказаться было нельзя: заведенный однажды ритуал руководил нашим сюжетом. Выпив, Иван Иванович, становился слезлив. Он жалел Сталина:
– Говорю с ним, говорю, а кто я? А кто он? Разница!
– Он не против. Человек же… с нужной буквы, – обычно утешал я.
Я страдал физически. Согласно нашему с Иваном Ивановичем однообразному сюжету, в моем желудке всякий раз метался, напуганный скверной водкой, съеденный – еще у тетки – пирог с капустой. Он тоже – неизбывный участник осеннего ритуала. К моему приходу тетка всегда готовила пирог с капустой. Так как я всегда опаздывал, пирог всегда доставался мне холодным. Зато водка у Ивана Ивановича, которую он хранил не в холодильнике, а за креслом, всегда была теплой.
– Вот ему-то смешно, он-то над нами смеется… – улавливая мою иронию, сердился Иван Иванович.
Навещая пенсионера, я старался не смотреть на отретушированный портрет вождя и учителя советских народов. Слишком диким казалось мне соседство двух лиц – хитрой, но улыбчивой старушки, покойной жены Ивана Ивановича, и отретушированного лица Сталина, человека с нужной буквы.
Однажды осенью Иван Иванович заболел. Я, как обычно, пришел к нему с гостинцами, собранными моей космической (в христианском смысле) теткой. Дверь в квартиру пенсионера была не заперта.
Пенсионер лежал на продавленном диване, накрытый верблюжьим одеялом. К дивану был придвинут стул – декорация скромной беды, на котором белела тарелка. В тарелке лежали ложка и градусник. Видимо, старика недавно посетил участковый врач. Нос Ивана Ивановича заострился.
– Пришел, видишь, конец, – сказал пенсионер.
Я поставил пакет с неизменными яблоками, вареньем и черной редькой на стол, а сам подумал, что мой конец, наверное, будет не лучше. Слов, способных ободрить старика, я не находил. Так и стоял, молча разглядывая сквозь мутное окно стариковской квартиры шевеление ярких осенних деревьев. Наконец, скупые слова (какие были), выпрыгнув, растянулись в тишине.
– Что я могу для вас сделать? – спросил я Ивана Ивановича.
Как будто я что-то мог! Я старался не выдать своего участия. Прилипнув к откровению смерти, участие кипятилось во мне. Увы, оно не было адресовано неподвижному старику – под верблюжьим одеялом уплывающему в невесомые миры. Мой безучастный вопрос встревожил пенсионера. Он попросил:
– Возьми Иосифа, обратно его… клеем… туда…
В словах Ивана Ивановича я услышал настоящую ревность. Я догадался, что старик не хочет, чтобы кто-то еще, выпив теплой водки или не выпив, разговаривал с тем, кто стал ему так близок, с его Иосифом. Я понял, о чем просил меня пенсионер. Пообещав, что верну портрет в первый том, открывающий собрание нешуточных докладов и статей вождя и учителя всех советских народов, я отодвинул стопку, взял портрет и, положив отретушированное лицо Сталина в карман куртки, почти крикнул:
– Будет сделано, Иван Иванович. Не волнуйтесь.
Иван Иванович ничего мне не ответил.
Я шел по знакомому городу и жалел, что этот город не бесконечен. Я знаю его границы, и всё, что в них – школу, школьный сквер, больницу на улице Клары Цеткин, дальше – пятиэтажные одинаковые дома, за ними – парк Победы и здание городской администрации. Дальше – снова дома, двухэтажные, желтые, с крошечными балконами, на которых жители хранят пустые трехлитровые банки и старые кастрюли. На одном из балконов белел холодильник, тоже старый. Я, подчиняясь космическому воображению, окунулся в его примитивное нутро, изъеденное ржавчиной.
За желтыми домами город пропадал, теряясь в домах деревянных и одноэтажных. В яблоневых садах. Словно не желая совпадать с миром живых, за яблоневыми садами он заканчивался кладбищем.
У деревянного дома, скрытого за высоким забором, я остановился. В этом доме живет мой приятель Расходов. Живой человек сейчас был мне необходим.
Я позвонил, и крыльцо заволновалось, заскрипело. Я услышал голос Расходова:
– Какие люди!
Похоже, Расходов искренне мне обрадовался. Ведя меня в дом, он на секунду остановился и с гордостью посмотрел на большую яблоню, усыпанную красными осенними яблоками.
– Люблю ее, старушку. Особенно люблю, – сказал Расходов и хлопнул меня по плечу.
– Есть за что, – поддержал я любовь Расходова.
Мы вошли в дом. Жены Расходова дома не было, она на три дня уехала к матери в деревню.
– Обстоятельства – за нас, –прокомментировал мой приятель отсутствие жены и поставил на стол холодную бутылку.
Вслед за бутылкой на столе появились соленые огурцы, картошка с грибами и лук, нарезанный тонкими кольцами. Я удивился тонким луковым кольцам:
– Ты как будто знал, что я к тебе нагряну.
– Будь готов! Всегда готов! В загашнике есть ливерная – космическая колбаса, летаешь после нее… как метеор, – шутил Расходов, глядя на меня вопросительно.
Он хоть и рад мне, но знает, что я просто так к нему не приду. И я рассказал ему про Ивана Ивановича и про завещанное мне дело:
– Надо, видишь ли, вернуть друга Иван Ивановича в библиотеку. Я обещал. Старик очень хотел, чтобы его Иосифа Виссарионовича приклеили туда, откуда он его однажды извлек. Почему именно Сталина он принес домой, я никак не могу понять. Ну, например, мог бы Гагарина принести, почему не его? Лицо у космонавта приятней, он молодой, улыбается. С ним тоже, если уж так охота с покойниками беседовать, поговорить можно.
Расходов, уже было снова потянувшийся к бутылке, вдруг остановился и посмотрел на меня внимательно. Мне стало неловко, но я выдержал его взгляд. В тишине, в которой я уловил предчувствие новой беды, мой приятель изрек:
– Гагарин – не вождь.
– Точка, – сказал я, думая, что раз и навсегда превратил слова Расходова в шутку.
– Точка, – тихо сказал Расходов и налил себе и мне по полной.
– За Ивана Ивановича, сына своего отечества, – сообщил кому-то Расходов и тут же выпил.
Не закусывая, он потребовал:
– Поставь его сюда.
– Да ну его.
– Поставь, я сказал, – потребовал Расходов и добавил:
– Ты у меня в гостях, существуй по законам… гостеприимства.
Я вынул из кармана куртки фотографию Сталина. Поставил ее на стол, прислонив к бутылке.
– Да, – глядя на фотографию, жалобно восхитился Расходов:
– У меня дед – герой гражданской, в лагере сгнил за участие в троцкистском заговоре. Бабка, ей тридцати пяти еще не было, из женщины превратилась в седого борца с системной реальностью. Забыли напрочь деда. Нет его в памяти. Он, значит, пыль от его сапог.
Говоря это, Расходов показал на фотографию вождя вилкой.
Зря я рассказал про завещание Ивана Ивановича. Решив побыть дураком (чего не сделаешь ради приятеля, с которым мы еще в школе мечтали об одном и том же – уехать из этого города), я спросил:
– А как ты думаешь, мог бы Иван Иванович стать космонавтом, а?
– В этом городе – все космонавты, – заметил Расходов.
Снова потянувшись к бутылке, он попросил:
– Убери.
Я убрал отретушированное лицо Сталина в карман куртки.
В яблонях шумел осенний ветер. Я вспомнил, надо же, какая у меня антиалкогольная память: сегодня утром радио предупреждало – к вечеру ожидаются сильные порывы ветра, дождь. Где же дождь? А вот он.
Первая капля стукнулась о стекло – поползла, за ней другая…
Расходов – он тоже прислушивался к природе – сказал:
–У меня к тебе – предложение. Забудь о просьбе пенсионера, порви портрет и выбрось. Так лучше будет. Или дай мне, я сам порву, ты, извини, малодушный. Я же слышу, как ты думаешь: «Это всего лишь бумага. Надо живых бояться, а не мертвых».
Он был прав: приблизительно так я и думал. Я не успел ничего ответить. Мой приятель исчез. В доме его не было.
Пошатываясь, я вышел на крыльцо. Сначала, в сумраке осеннего вечера, я увидел, как сопротивляется ветру старая яблоня, потом я увидел Расходова, смотрящего на это сопротивление. Я не видел его лица, но понял: беда, раскрошив жизнь Ивана Ивановича, потянулась за нами. Она пришла, она здесь. Не умея долго быть несчастным, я вернулся в дом.
Расходов долго не возвращался. Я даже поверил, что он, держа в руках красное яблоко, исчез в космической невесомости. Как исчез остроносый Иван Иванович, накрытый верблюжьим одеялом.
Но Расходов, держа в руках красное яблоко, вернулся. Он пел:
– Врагу не сдается наш гордый "Варяг"…
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Театральный роман

    Еще одна неделя, даже больше, самоизоляции. Отчет начну с сегодняшнего дождя. Дождь шел почти весь день. Проснулась я поздно, около полудня,…

  • Скоро время уличных огней...

    Была на выставке с Е. М. и М. С. , потом была короткая лекция, а потом мы гуляли — шли по Москве, в теплом воздухе: разговаривали, само собой, о…

  • Ищите женщину

    Возможно, вы ее найдете.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments