m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Игра

Игра

Преподаватель факультета журналистики, филолог Стукалин, бегал как оглашенный. Два дня в неделю он преподавал студентам историю литературы советского времени, в остальные дни -- проделывал один и тот же маршрут: выйдя из архива, он спешил в библиотеку. Засиживался допоздна за книгами и за английскими толстыми журналами, домой приходил за полночь, а иногда и вовсе не приходил. Жене в таком случае сообщал, что помогает историку Буравцеву с редактурой, и про свою монографию о Хлебникове, конечно, не забывает. «Работа, работа, надо срочно расширить девятую главу», – говорил он жене.

Стукалин любил женщин и потому, бывало, неизбежно отклонялся от рабочего маршрута. Жена, зная, что не только работа занимает мысли ее оглашенного мужа, доверяла своему исключительному одиночеству. Ее жизнь напоминала порхание ночного насекомого, натужное и легкое одновременно, всегда совершаемое как будто внутри невидимой спирали. Их брак много лет держался на прочном договоре. Все пункты в этом невидимом документе были написаны смутными чернилами: в каждом -- жила вина филолога и преподавателя факультета журналистики Стукалина. В чернильных пунктах договора исчезали, обобщаясь, его грубоватые измены и плавные возвращения домой. Встречая мужа после ночного отсутствия (иногда Стукалин пропадал на неделю, но это бывало редко), жена всегда говорила одно и то же: «Надо же, вот кто-то с горочки спустился».

После «горочки» приходил недолгий семейный покой… тихие разговоры за ужином об общих знакомых, редкие походы в гости и боязливые мечты о совместной поездке в Прагу. Казалось, что любви, даже угасшей, не было в этом браке, было привыкание. Ему отдавали всю жизнь, за него держались, как незрячий держится за несуществующий для него свет. Но зачем-то оно было?

Этой снежной весной Стукалин, работая над расширением уже шестнадцатой главы обширной монографии, посвященной поэтике Хлебникова, думал о встрече с сероглазой женщиной, подарившей ему беспокойство. Он беспокоился, когда ее не видел. А когда видел – беспокоился еще больше, становился смешным. Движения менялись: он не ходил, как ходят обычные седеющие мужчины в мешковатых и потому всегда модных пиджаках, немного сутулясь. Видя ее, он, как неумелый птенец, полулетал, взмахивая крыльями-руками, но руки-крылья его не слушались… Стукалин спрашивал сероглазую женщину:
– Кофе тебе с сахаром?
– Две ложки, как обычно, – отвечала она, радостно наблюдая за беспокойными движениями Стукалина.

Они познакомились месяц назад. Стукалин зашел в букинистический магазин – просто так. Домой сразу после работы идти не хотелось, он думал о том, что жена, наверное, все ещё переживает недавний разговор со своей матерью, не самый приятный. Мать жены, состарившись и крепко увязнув в житейской драматургии, подходила к опостылевшему ей миру с самой простой меркой: даже не разделяя мир на своих и чужих, она в любом поступке усматривала корысть. Никто, считала она, ничего не делает просто так: корыстолюбие, по мнению тещи, «от природы тоннами заложено в каждое нутро».
– У меня – как на ладони, – говорила стукалинская теща.
Своей дочери она время от времени объясняла, что и та корыстна, только удача ей пока не улыбнулась, так как «мама, увы, еще жива». Жена Стукалина, не всегда терпеливо снося упреки матери, часто видела её во сне молодой. Эти видения помогали, но не успокаивали. Одним словом, Стукалин не торопился домой.

В полумраке букинистического магазина, освещенного скудно лампой в стеклянном шаре, он увидел женщину, которая смотрела на него, как он сам потом определил, безупречно. В серых глазах ее не было всего того, что так часто встречал Стукалин в глазах других женщин: например, в них не было лживой молодости, проходящей или давно прошедшей. «Так смотрят дети или, может, слишком умные собаки», – подумал Стукалин и растерялся: что же ему теперь делать? Ему показалось, что кто-то шепчет ему: «А вот эта – твоя». Он не стал спорить с шепотом, он смотрел на нее: пальто у нее мокрое от снега, а на тонкой шее зачем-то накручен зеленый шарф.
– Хотите я вам книжку подарю? Любую, – сказал Стукалин.
Женщина протянула ему руку. Отсюда, с расстояния протянутой руки, всё и началось. В гостиничном номере они пили коньяк и Стукалин курил, иногда зевая (видимо, ежедневное весеннее расширение шестнадцатой главы давало о себе знать), а сероглазая женщина, опьянев, рассказывала ему, как она ездила в Англию в позапрошлом году. Там её любил какой-то выпускник Оксфорда, но она, тем не менее, от него ушла. Нелепо, без предупреждения… отчалила к своим берегам.

На следующий день, прочитав две лекции на факультете журналистики, Стукалин ей позвонил. Условились встретиться в квартире историка Буравцева. Раз в неделю Буравцев навещал больную мать, проживавшую в Южном Бутове. Уезжая к матери, он иногда давал Стукалину ключи.
Первым в квартире оказался Стукалин. Проверив, есть ли в шкафу чистое постельное белье, он вдруг передумал раскладывать тяжелый диван. Что-то пошлое было в этом предварительном раскладе. Раньше Стукалин не замечал за собой такой чувствительности к деталям. Рыжий кот Буравцева, флегматичный толстяк, лежа на подоконнике, спокойно наблюдал за неуверенной природой человека.
Когда тренькнул дверной звонок, Стукалин раскинул руки-крылья. Подскакивая как дачный цыпленок в лопухах, он кинулся к двери.

Потом они не виделись почти неделю. У нее была работа, которой Стукалин особенно не интересовался: какой-то проект, какие-то совещания и презентации. Все, что его привлекало сейчас, заключалось в их близости, только она существовала. В эту неделю, слишком длинную и пустую, он попытался избавиться от беспокойства, которое ему подарила сероглазая женщина. Все же оно, стараясь оторвать его от знакомого рисунка жизни, мешало. Стукалин заставил себя отвлечься на дела привычные – надо закончить расширение шестнадцатой главы, надо помочь жене в приготовлениях к юбилею их совместной жизни, уже и гостей позвали, но стол широкий так и не купили. Беспокойство пряталось, но не проходило совсем.

В этом беспокойстве почти не было ревности. Стукалин верил, сероглазая женщина не исчезнет, не отчалит к своим берегам, так как их, уверял он себя, больше нет.
– Нет больше твоих берегов, Марина, – сказал он ей. – Слышишь?

Их почти недельная разлука подходила к концу. За день до встречи с сероглазой женщиной Буравцев, вынимая из куртки ключи, предупредил Стукалина:
– Даю в последний раз. Послезавтра перевожу мать к себе, совсем она у меня плохая, заговаривается и аппетит пропал. Хочешь, покатайся в Южное Бутово. Там, правда, запах… сам понимаешь, специфический. И койко-место неудобное.
От койко-места в Южном Бутове Стукалин отказался, подумав раздраженно: надо бы снять квартиру – на месяц пока, а там посмотрим. Поглядим.
Последняя их встреча в квартире Буравцева ничем не отличалась от предыдущей. Стукалин спрашивал сероглазую женщину:
– Кофе тебе с сахаром?
– Две ложки, как обычно, – отвечала она.
Он не знал, как сказать ей, что они здесь – в последний раз, но она его опередила, сообщив, что завтра уезжает в командировку в Англию. На три недели. Стукалин услышал:
– Буду скучать, я обещаю.
Что-то фальшивое вдруг проснулось в чистом его беспокойстве. Проснулось и расплылось в голосе приторным:
– Я тоже буду скучать по тебе.

Дни без нее не бежали, не шли, а волоклись и равнодушно скрипели, как скрипит на даче калитка на ржавых петлях. «Кто-то скажет мне: – Куда ты, девочка? …Речка-то давно уж стала берегом… и твои уплыли корабли», – всякий раз, принимая вечерний душ, зачем-то тихо напевал Стукалин.

Юбилей совместной жизни Стукалин и его жена отметили в теплой дружеской обстановке. Поэт Огарков посвятил им стихотворение «Вечер в печорской деревне», историк Буравцев подарил двухтомник «Жизнь французских монархов», чеховед, доцент Ваня Непоседский, смешил собравшихся за широким столом гостей пикантными анекдотами… было весело. За юбилейными посиделками, они пришлись на выходные, само собой, последовал день рабочий.

В понедельник утром Стукалин, сам себе не веря, снял однокомнатную квартиру в центре города. Заплатив за месяц, он остался в квартире один. Они с сероглазой женщиной договорились: прилетев из Лондона, она позвонит, но она не звонила. «Видимо, рейс задержали, не прилетела еще, голубушка перелетная», – думал Стукалин и злился. У него лекции – на факультете журналистики надо быть в три часа. Почему он так преданно ее ждет? Не может без нее? Еще как может… Прервав бессмысленную тишину, замигал и зажужжал мобильный телефон.
– Марина, здравствуй, с возвращением, – ласково шептал Стукалин, думая обреченно: «Я тебя знаю и знать не хочу… но я доиграю, я сам доиграю».

Договорились встретиться во вторник. В квартире в центре города, снятой Стукалиным на месяц.
На этот раз сероглазая женщина пришла первой. Она ждала его, ключи от полупустой квартиры он оставил в почтовом ящике. Поднимаясь по лестнице, Стукалин ощутил в себе какое-то новое беспокойство, крепко связанное с холодным вопросом: узнает ли он ее? Войдя в комнату, он увидел сероглазую женщину, сидящую у окна. Тот же шарф, то же пальто…
И он уже было раскинул руки-крылья, но остановился, почувствовав, что гораздо удобнее сейчас не летать. Она вообще не хотела ничего ему говорить, это он понял. Пока она молчала, он искал свои чернильные берега. На этих берегах один приспособлен к другому так, что нет смысла отрываться.
– У тебя все не так, как у меня, – сказала она.
– Я могу тебя научить, – пообещал он и добавил:
– Жизнь быстро кончается, она всего лишь игра.
– Ну да… – согласилась сероглазая женщина.
– Видишь, ты все понимаешь. Куда же ты все время уходишь? Куда?

Он остался один в квартире и вдруг осознал: не было, оказывается, никакой сероглазой женщины. Сначала он даже обрадовался, что ее нет, а потом испугался. И испуг этот, нечеловеческий – безбрежный, уже был когда-то. Но когда, при каких обстоятельствах… этого Стукалин не помнил.

В среду шел снег: редкие хлопья плавали в воздухе, небо было серым, с тонкой желтой полосой вдалеке, обозначавшей линию горизонта. Ничего не хотелось Стукалину, он смотрел на небо и не узнавал себя: еще вчера он был любопытен и осторожен одновременно, а сегодня равнодушен ко всему: время словно вытолкнуло его из жизни. Даже горечи он не чувствовал. И ничего не боялся. Страх отступил. Стукалин увидел себя уходящим: пустота открыла ему дверь, за которой мерещилась мутная свобода. Он вошел в эту дверь, не закрыв ее за собой, выключил в квартире свет и исчез. Его чернильные берега пропали, оставив вместо себя бесконечную середину недели, серую, с тонкой желтой полоской вдалеке, державшейся на небе до тех пор, пока оно не потемнело. Дав желтой полоске исчезнуть, на небе появилась яркая звездная россыпь.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Десятый день марта

    Десятый день марта День был так себе, не весенний. Зима не уходила, люди думали о зарплате: женщины и мужчины подмосковного города Великие Ваты…

  • А кроме того

    А кроме того Умер актер Кикин. В день его смерти, в конце февраля, отступили морозы. В город пришла весна. Вместе с ней выглянули из литературных…

  • Наша лебдя

    Наша лебдя В литературоведении есть такое понятие – «нулевой адресат». Например, пишет поэт стихотворение, обращаясь не к прошлым любовям и…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments