m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Бусово время

Бусово время

И в руках скрипачей – деревянные грелки.
И. Бродский, «Конец прекрасной эпохи»


В путешествие я взял с собой только самое необходимое: чай, кофе, леденцы со вкусом апельсина. Таблетки от головной боли, правда, забыл. Я не думал о том, куда я еду, и приеду ли туда, куда, возможно, всегда мечтал попасть. Меня привлекали новые места и то, что я, наконец, был свободен. Я не планировал и не рассчитывал, я просто решился на путешествие, о котором давно мечтал. Это путешествие могло случиться и раньше, но я жил среди людей, и я зависел от них.

С детства я усвоил: всякое общежитие – это, прежде всего, зависимость от других. Иногда, даже часто, я тяготился этой зависимостью. Я презирал себя за малодушие, так как никогда не решался сказать: эй, заканчиваем наши как бы дела, меня теперь нет, я исчез. Растворился.

Разве я мог раствориться? Обязательства связывали меня с другими людьми, при этом многие задания жизни я провалил. Например, я так и не смог по-настоящему повзрослеть. Я давно, скажем так, не мальчик. В моей бороде, если бы она у меня была, могли бы уже завестись седые клочки. Если честно, мне всегда было наплевать: как я выгляжу, что думают обо мне другие…

Женщины, например, всегда рассуждают примитивно, о чем бы они ни говорили. Так как говорящая женщина не имеет смысла. Умна ли она или глупа, не важно. Как только женщина начинает говорить, мужчина сразу чувствует тоску и подвох. У меня всегда от говорящих женщин слезились глаза: она говорит, они слезятся – сначала правый, потом левый.

Много лет назад я был приглашен в одну скучную компанию, которая собралась в доме поэтессы Н. Все собравшиеся тем вечером у поэтессы Н. почти не пили, шампанское – не водка: одни танцевали, другие обнимали друг друга за плечи и тряслись от беззвучного хохота, третьи молчали, глядя сосредоточенно прямо перед собой. Все вместе они, похоже, чего-то ждали. Я тоже ждал, делая вид, что не зря стою у балкона, с дурацким видом разглядывая песочные часы, лежавшие на подоконнике. Поэтесса Н. сердилась на меня, думаю, она всегда на меня сердилась, но все-таки пригласила. «Приходи и ты», – сказала она. Молодость моя в то время еще не кончилась, а зрелость я прощал только одной женщине.

Собравшиеся тем вечером у поэтессы Н. меня не замечали. В этом равнодушии не было вызова, просто мое присутствие среди людей не читалось, вернее, не проступало вне образа робкого и малоинтересного (со всех точек зрения) человека, оказавшегося в компании интеллектуалов случайно и ненадолго. Сам себе я почему-то казался дерзким: без слов, одним только видом своим заявляющим прямо – готов отравить существование всякому, кто посягнет на мою любовь. Я был уверен, что втрескался по уши в поэтессу Н.

С настойчивостью идиота я ошибался в приметах любви – в режиме онлайн. Я убеждал себя в том, что присутствую здесь не случайно. Надо мной, как мне казалось, посмеивались. Гости поэтессы Н. не знали, на какие цитаты они могут меня разобрать? Что я мог сказать им? Только «добрый вечер», и больше ничего. Так они думали, если думали обо мне вообще.

Поэтесса Н., само собой, жалела меня, так как была тщеславна. Всего лишь. Ей нравился художник, нарисовавший сто пятьдесят слепых куриц и одного черного петуха. Увы ей, курий живописец, сверкая однообразным талантом, не стремился к надежности: он часто пропадал на месяц, а то и на два, и почти никогда не мылся. Я придумал шутку. Я повторял ее поэтессе Н. всякий раз, когда она, мысленно укоряя немытого живописца, уходила с ним в воображаемые дальние дали. Без меня. «Жо, который без банджО», – говорил я, чтобы разрушить ее мечты. Художника звали Жорес Синь-Поднебесный. Поэтесса Н. звала его Жо. Хотя по паспорту – мне это было известно – он никакой не Жорес, по паспорту он – Артур Нёбов.

Поэтесса Н. рассказывала мне, как однажды решила приучить Синь-Поднебесного к вечерней гигиене. Она закрыла его в ванной комнате. Запертый художник насилия не терпел и мыться не стал. Вместо этого он повторял, стуча своим булыжным лбом о дверь ванной: «Учти, мы все умрем. Учти…» Она была старше меня на десять лет, у нее где-то в Америке жил муж, которому она каждую пятницу писала метафизические письма. Думаю, он их не читал. Но тогда я ревновал её даже к метафизическому мужу, проклиная его мысленно на все лады. Я придумал ему прозвище – Тарзанчик. Не имея собственной бороды, я ловил седые клочки в чужих бородах. Ловил и не замечал. Мне казалось, муж поэтессы Н. похож на кукольного неандертальца. Она смеялась над моим наблюдением: «А почему бы и нет?».

Видимо, я ее сильно измучил. Я был глуп и кичился своей униженностью. В тот самый вечер, когда все чего-то ждали, но так и не дождались, поэтесса Н. читала свои стихи. Ища опоры в исполнительстве, рифмы с трудом выкатывались из темноты любовных углов. Я слушал ее и ждал: когда же появится мой соперник – курий живописец.

Я решил, вот увижу его и тут же спрошу: кто виноват в таком прицельном курином несчастье? Может, хорек какой-нибудь сглазил ваших чертовых кур? Может они, откинув свои бледные лапки, насмерть сомлели от густого запаха самогона и дешевого табака, а? Но почему тогда выжил черный петух?
Не я один тем вечером ждал появления Жореса Синь-Поднебесного. Его ждали все, желая побыть некоторое время в компании модного художника. Но он не пришел. Ожидание получилось напрасным. Гости тихо разошлись по домам. Поэтесса Н. попросила меня остаться. И я остался.
Жо, который без банджО. Роль его заместителя меня не устраивала, но я любил и боролся, а поэтесса Н. смеялась, шепча: «Я – зрячая курва».

«Так и есть, – думал я, – а кто же ты еще? Конечно, ты – курва».
– Я знаю, какого ты цвета, – сказал я ей.
Лежа на диване, поэтесса Н. смотрела на черного петуха, висевшего над письменным столом. Я повторил сказанное. Она попросила:
– Замолчи, а лучше всего – уходи.
– Куда? – спросил я и решил, что конец моей жизни уже наступил. Всё, что я вижу теперь, умерев в незавидной роли заместителя немытого Жо, видит и мой соперник: и у него, и у меня впереди дорога, идя по которой, мы не жалеем ослепших птиц. Они так и не разглядели одинокого черного петуха, застывшего где-то в пределах воображаемого нами совершенства. Курий живописец, как и я, бредя во тьме печальной, не поймал черного петуха. Но фокус в том, что он и не пытался его поймать. Жорес Синь-Поднебесный, как и я, его разглядел.

И я ушел. Но жизнь не кончается ни при каких обстоятельствах. Очень живучая она, эта жизнь. Оставив поэтессу Н., я всё жил и жил, пока не решился на путешествие.

Я взял с собой только самое необходимое. Сел в последний вагон зеленого поезда и сказал сам себе: «Поехали». В вагоне я представил, что поэтесса Н. сидит напротив меня, прикрыв глаза. На правом запястье поэтессы – тонкий шнурок с красной бусиной посередине. Я спросил, чтобы не молчать:
– Куда мне ехать, как ты думаешь? Где мое время?
– Ты темнеешь. Ты темно-серый – бусый. Найди, если сможешь, бусово время, – сказала она, не открывая глаз.
– Бусово время, – повторил я, вспомнив, что не взял с собой таблетки от головной боли.
Я решил утешиться леденцами со вкусом апельсина, я достал их из сумки.
– Хочешь? – спросил я и протянул поэтессе Н. коробку с леденцами.
– Обнаглевший что ли? Или больной? Эй… – услышал я незнакомый голос.
Передо мной сидел крепкий человек и ненавидел меня за что-то.
– Леденцы, – сказал я, не зная, что сказать.
– Не надо, Тимурик, мужчина просто так угощает, да? – защитила меня, сидевшая рядом с крепким человеком, молодая женщина.
Она обнимала крепкого человека, такая мягкая – новая птица. На ее запястье я увидел знакомый тонкий шнурок с красной бусиной посередине.
Не зная, как выйти из этой пустой загадки, я сосредоточился на красной бусине и сказал не этой новой птице, а поэтессе Н.:
– Где ты, зрячая ку…
Договорить я не успел. Что-то тяжелое ударило меня в переносицу. Похоже, я наконец приехал туда, где наступило мое темно-серое время.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Страшная месть карлика

    Анекдот про Вовочку и карлика, нарисованного воображением общим ярко — с большим артиклем, вторгаясь в измученные миражи забавного, популярен нынче.…

  • Подарки для старухи

    Нравится мне слово «старуха». Люблю его за тепло и откровенность внетелесного узнавания. За иронию вне календарей. Недавно попалась мне статья,…

  • Устрицы в теплых морях

    Шла привычным своим маршрутом: от Большой Дмитровки — до Китай-города. Зашла в храм св. Георгия Победоносца в Старых Лучниках. Серафим Саровский —…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments