m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Лопушок

Лопушок
– Не надо корчить здесь… зайца из себя, понимаешь, – возмущался мужской голос за дверью.
«Что-то не нравится мне это начало», – подумал Горохов.
Он остановился перед дверью, за которой кто-то советовал кому-то перестать корчить из себя зайца. Входить не хотелось, но деваться Горохову было некуда. Он робко постучал в дверь.
– А-а-а… – услышал он из-за двери.
«Ей богу, не надо мне сюда, куда я?» – говорил сам себе Горохов, переступая порог страшного кабинета. Входя, он втянул плечи, как будто в ожидании удара, но, взяв себя в руки, сказал:
– Здравствуйте.
У окна стоял худой человек. На его лице, благодаря широко открытым – как у младенца – глазам, держалась, едва заметная, страдальческая улыбка. На кожаном диване сидел другой человек, высоколобый и лысый. Лицо этого человека было измучено гневом и еще, видимо, вчерашним алкоголем. Горохов отличался хорошим обонянием и потому сразу уловил запах перегара, клочками витавший в чистом воздухе кабинета: окно было открыто. За окном лаяли собаки.
– Я пришел… – начал Горохов, но высоколобый его перебил. Мотнув головой в сторону окна, он сказал:
– Этот тоже принес. Объяснительную, мать вашу, в стихах.
– А-а-а… – заныл робко худой человек.
– Заткнитесь уже, уважаемый, вы уже все сказали, – потребовал высоколобый.
Худой замолчал и закрыл лицо руками.
Высоколобый, обращаясь к Горохову, но не глядя на него, заметил:
– Видали страдальца? Ручками он закрывается, зайца из себя, понимаешь, корчит… рифмой балуется.
– Я не балуюсь, я без рифмы, – заверил высоколобого Горохов.
Высоколобый посмотрел на Горохова недоверчиво:
– Это еще ничего не значит. Что у вас?
–У меня, собственно, искрит. Жена у меня в санатории, а я один… вот, – подытожил Горохов.
Высоколобый встал с дивана. Дрыгнув, как боксер на ринге, сначала левой ногой, а потом – правой, он медленно пошел на Горохова:
– Ну и чего мы замялись? Искрит у него, а где… сказать стесняется. Где искрит-то?
Высоколобый почти вплотную подошел к Горохову.
– В стене, – делая шаг назад, признался Горохов.
Высоколобый, выпятив нижнюю губу, развел тяжелыми руками:
– А у меня никого нет. Все мастера – по заявкам. Работы много, понимаешь, жизнь одна.
Худой человек кашлянул.
– Его, считайте, нет уже, – не глядя на худого, сказал высоколобый. – Неделю назад взял его на работу. Электриком. По блату, просили за него. И что? Первый клиент, а он, мать его, ремесло унизил. Не хотел я его брать. Какой из него работник? Тяжелее бублика ничего в руках не держал. Заявка пришла: частный сектор, Льва Толстого десять, предварительный замер с калькуляцией, делов-то, на полчаса. Так он… доверия не оправдал, на скандал нарывается. Собак он, видите ли, боится…
– Ну… – попытался что-то сказать худой электрик.
– У меня – без аргументов сейчас, я на пределе уже. Вы мне, в первую очередь, заказ сорвали, заяц вы мой, на все буквы рифмованный.
– А я? А со мной как же? Ведь искрит. Язычки из выключателя – голубые, и паленым пахнет, – сказал Горохов, чувствуя, что высоколобого язычками из выключателя не проймешь.
Безнадежное положение сблизило двоих: Горохова и незадачливого электрика. Они, значит, одного поля ягода. Горохов представил это поле, усеянное несъедобной, сорной травой. И загрустил.
Высоколобый тем временем сел за стол, по школьному сложил на нем свои тяжелые руки и, глядя на свои наручные часы, словно из пуль отлитые – командирские, спросил Горохова:
– Зачем ногами ходить, когда позвонить можно? Ну?
– Я звонил, не дозвонился, – признался Горохов.
– Люда! – крикнул высоколобый.
В кабинете появилась мрачная блондинка в черном кружевном платье.
– Кто принимает сегодня? – поинтересовался у Люды высоколобый.
Блондинка удивилась:
– Что?
– Кто на заявках сегодня? Люда, я что, стихами тебе говорю?
– На заявках – Спичкина, но она за путевками поехала. Вы сами ее отпустили.
– На замене кто? Трубку кто берет? Видишь, у него искрит… в стене, а он у меня в кабинете, а должен быть где?
Блондинка пожала плечами:
– Никто не звонил. Я еще удивилась, такой день сегодня… спокойно все.
– Кому верить? – спросил у Горохова высоколобый.
– Но я звонил, – тихо, сам себе уже не веря, сказал Горохов.
– Он не звонил. Я от телефона, вы же знаете, не отходила, – сказала блондинка и в глазах ее, мрачно-покорных, вдруг мелькнула какая-то полоумная задоринка. Мелькнула и пропала, но Горохов успел ее заметить и даже сравнить – с голубой искрой, вылетевшей из выключателя утром, когда он на него нажал, чтобы включить свет в ванной комнате.
– Люда, ты иди, – отпустил блондинку высоколобый.
Мрачная Люда повиновалась. Высоколобый, проводив ее измученным взглядом, крикнул:
– Кофе мне сделай.
Горохов понял – сейчас или никогда. Глядя высоколобому прямо в лоб, он сказал:
– Я хочу оставить заявку.
Тот посмотрел на Горохова и улыбнулся так, будто видел Горохова насквозь. Так, словно он уже побывал в его квартире, в которой все было старо, потерто и, кое-где, даже рвано:
– Не надо. Заявку он хочет оставить. Что вы, в самом деле, как маленький. Месяц ждать хотите? Раз пришли, то вот вам электрик. Забирайте. За результат я не отвечаю, он у меня больше не работает, мне таких не надо: ни по блату, никак. Собак нет у вас?
– Собак нет, но…
– На нет и суда, понимаешь, нет, – заключил высоколобый и обратился к худому электрику, на лице которого тут же появилась, померкшая было, страдальческая улыбка:
– Уважаемый, клиент – ваш. Собак нет у него, идите, чините выключатель. И объяснительную вашу заберите, у меня на нее – слов нет. Одни рифмы… уникальные для китайцев.
Худой человек молча взял со стола высоколобого лист бумаги с кривым столбцом рифмованных предложений, объясняющих его скандальное поведение и срыв заказа, поступившего из частного сектора, из дома по адресу – Льва Толстого десять.
Горохов, не отличавшийся мстительностью, все-таки вышел из страшного кабинета, не попрощавшись с его высоколобым хозяином. Худой электрик, выйдя вслед за Гороховым, вздохнул:
– Вы где живете?
– Недалеко. Через двор. В хрущевке на Советской.
– А, знаю эти дома, – ответил худой электрик и представился:
– Вениамин Сергеевич.
Горохов в ответ назвал свое имя и тут же спросил:
– Вы меня извините за любопытство, но вы на электрика не похожи. Вы кто?
– Я физик. Ну, я физику в школе преподавал. Теперь на пенсии. Жена говорит: «Веня, так у тебя же – золотые руки, ты же сам поющий теплоход собрал, иди к Мутазину, пусть он тебя на работу возьмет». Она сначала позвонила Вере, жене Мутазина. Вера тоже – бывшая моя ученица, ну и этот…
– Кто?
– Мутазин. С двойки на тройку перебивался, а теперь вот – большой человек, начальник жилищного управления, босс.
– Кто? Вот этот, из кабинета?
– Он – Мутазин. Брать он меня, конечно, не хотел, но и жене отказывать – как-то неловко. Она и так у него, с нервами. Еще заподозрит чего. Взял… да и выгнал, чтобы я ему, казачок засланный, глаза не мозолил.
Вениамин Сергеевич тихо засмеялся:
– Бабник он, а Вера его ловит. Так и живут… без тяготения.
Горохов тоже засмеялся:
– Зачем же вы ему объяснительную в стихах написали? Вы же его, получается, сами подтолкнули.
– Подтолкнул. А что мне оставалось? У меня тоже – жена. Я ее тоже расстраивать не могу, надо было хотя бы вид сделать, что честно пытался у Мутазина работать, а собак я действительно боюсь. С детства.
– Уверен, жена ваша даже обрадуется, когда узнает, что вы так легко отделались от этого заработка. Работать под началом у хама – тяжко совсем, – предположил Горохов.
Вениамин Сергеевич покачал головой:
– И да и нет. У нее идеи, заботы семейные. Ей теплицу новую хочется и внукам – кому чего. Запросы у молодых… сами знаете. Кому мобильный, кому ноутбук, младшая внучка в коррекционную школу ходит. Ей надо к морю почаще. Дочка ее два раза в год возит, с дельфинами разговаривать. Сегодня приду домой, расскажу, жена расстроится, плакать начнет. Заведет свое: ей, мол, предлагали уборщицей идти в медсанчасть военную… ей куда, у нее – грыжа. Надорвалась вся со своими овощами, сажает и сажает – всю жизнь работала. Тыловая она у меня женщина, все для тыла – для семьи.
– Да, – посочувствовал Вениамину Сергеевичу Горохов, – жизнь, она такая, заставит… что же, вы сами собрали поющий теплоход?
Горохов задал этот вопрос, чтобы отвлечь худого электрика от грустных мыслей. За разговорами они уже почти пришли к дому Горохова.
– Собрал. Модель. Точная копия теплохода «Иван Сусанин», на котором мы с женой медовый месяц провели. От батареек работает. Вечером иногда включаем – на корме кнопка. Огоньки в каютах горят, музыка… Майя Кристалинская три песни поет: «Ты глядел на меня…», «Палуба» и «Не спеши».
– Тогда вы с моим искрящимся выключателем справитесь за две минуты, – радостно предположил Горохов, доставая из кармана пиджака ключи от квартиры.
– Посмотрим, поглядим, – сказал Вениамин Сергеевич.
Выключатель был починен быстро. Горохов протянул электрику пятьсот рублей:
– Вы меня очень выручили.
На лице у худого электрика появилась та же страдальческая улыбка, пропавшая, как только он вышел из кабинета Мутазина, но теперь, при виде денег, вернувшаяся:
– Благодарю. Всегда готов, если что. Если надо…
– Да, конечно, я могу записать ваш номер телефона.
Вениамин Сергеевич вытянул из сумки с рабочим инструментом листок и протянул Горохову:
– Запишите здесь.
Горохов записал и, закрыв за электриком дверь, вздохнул облегченно: трудно жить свою жизнь, а когда чужая в твою вторгается, еще труднее. Он немного подумал о несчастном бывшем учителе физики, представив, как мучительно было Вениамину Сергеевичу идти работником к бывшему ученику – двоечнику, хаму и бабнику. Подумав, он проверил зачем-то выключатель, нажав на него несколько раз. Выключатель работал.
Горохов взял листок с номером телефона: размышляя, куда бы его приткнуть – вложить в записную книжку, лежащую в коридоре около телефона, или отнести на кухню и там спрятать в первый ящик стола, он увидел на оборотной стороне листа знакомый кривой столбец – объяснительную в стихах, написанную худым электриком и врученную высоколобому двоечнику Мутазину. Горохов прочитал:
Объяснительная (в стихах)
Я шел по улице и вышел к дому,
Собака встретила меня, урча недобро.
Но где же люди?
Я закричал: «Живущие в хороме, уберите,
Собаку вашу. Сжальтесь, акведуки.
Меня послал Мутазин к вам нарочно,
Чтоб я скончался здесь, в разлуке
С женой любимой, с внуками родными…
От страха детского.
Коварен, как известно, мой начальник.
Прелюбодей. Хамюга, каких мало.
Жену свою он бля…вом уничтожил,
Теперь меня со свету он сживает».
Но дом безжалостный в молчанье погружен.
Я трепещу, собака лает…
И, хвост подняв, стремится укусить.
Мне кажется, она, увы, меня кусает…
Как мал сейчас я, это шок.
И я упал под лопушок.
Дочитав, Горохов спросил у самого себя: «При чем здесь акведуки?». Он тщательно скомкал лист и сунул его в мусорный пакет, висевший на дверной ручке и приготовленный для выноса на помойку.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Десятый день марта

    Десятый день марта День был так себе, не весенний. Зима не уходила, люди думали о зарплате: женщины и мужчины подмосковного города Великие Ваты…

  • А кроме того

    А кроме того Умер актер Кикин. В день его смерти, в конце февраля, отступили морозы. В город пришла весна. Вместе с ней выглянули из литературных…

  • Наша лебдя

    Наша лебдя В литературоведении есть такое понятие – «нулевой адресат». Например, пишет поэт стихотворение, обращаясь не к прошлым любовям и…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments