m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Земля для кактусов

Земля для кактусов

Не было печали, так вот она: снова идет, губы бессмертные поджала. Я ей не верю и не смотрю на нее. «Сгинь, актриса», – советую я ей.
Я – заклинатель печали. Гладкий, как шар. Все скользит по моей круглой жизни, по моей скользкой выдумке, по моей метафизической душе, не задерживаясь, так как всякое притяжение – временно.
Души, о которой мечтает моя бессмертная печаль, у меня нет. Любовь – это иллюзия, прогревающая изнутри старых дев. Она, если ты в ней погряз, тебя убивает. Как-то раз я был на волосок от собственной гибели. Однажды я чуть было не погиб. Иллюзия была настолько реальной, что я начал действовать. И вот что у меня получилось.
Прошлым летом я гостил у своих друзей Нышковецких. Они пригласили меня отдохнуть на природе, среди брошенных домов и запаха полыни в полумертвой деревне – на берегу реки Чумка. Река утром была холодной и черной, вечером – теплой и дымчатой. Над дымкой летали, пропадая в ней и появляясь, острокрылые голодные птицы.
Как только я приехал к Нышковецким, я тут же пошел к реке, чтобы увидеть ее и сохранить в памяти. Я видел ее и не верил, что стою на берегу реки и смотрю на рыбака, сидящего на корточках в камышах. Я привык доверять не реальности, а своим снам. Слишком красива была река Чумка, как на картине художника, даже лучше. А я – не художник, я тот, кто никогда не останавливается. Надо двигаться – постоянно менять дислокацию. Чтобы выжить.
Постояв на берегу, я пошел обратно – к дому моих друзей, неприкаянному снаружи и уютному внутри. Мне отвели комнату с круглой железной печкой в углу и кроватью, пахнущей сеном, и столом, выкрашенным белой краской. На столе, в соломенной корзинке, лежали, прижавшись друг к другу, две жизнерадостные тыквы.
Нышковецкие, Рома и Таня, отличались от остальных моих знакомых. Они жили просто. В их жизни не было карьерных задач и любовных интриг, они не завидовали нашему бывшему сокурснику Такельбому, ставшему теперь профессором в Колумбийском университете. Ему многие завидовали: своим американским взлетом он как бы перечеркивал жизнь скромных научных сотрудников, ревниво следящих за чужим и хорошо оплачиваемым интеллектуальным восхождением.
Я тоже немного завидовал Такельбому. Я беспокоился, когда Рома Нышковецкий говорил своим ровным голосом: «Такельбом в Москву пожаловал. С какой-то лекцией по проблематике диалогов Платона». В такие моменты я чувствовал: внутри у меня будто что-то сжимается, впрыскивая в мозг зависть. Я знал, что не успех Такельбома меня тревожит, но что тогда? Думаю, меня разъедала чужая свобода: мне казалось и кажется сейчас, что иные люди умеют растягивать время: они никуда не спешат и все успевают. Как? Загадка.
Мне приходилось много трудиться, чтобы успеть взять от жизни то, что она может дать только взаймы: успех в деле – к пятидесяти годам я защитил докторскую и получил кафедру в университете. Я купил квартиру и каждый год бывал за границей: то в Париж поеду, то в Мадрид, то в Сингапур. Дела амурные я оплачивал всегда сам. Ни одной женщине я не предложил больше, чем я мог ей дать. Избегая красавиц с печальными глазами, я сходился с веселыми и нетребовательными женщинами, которые всего добивались или не добивались сами. Они вспоминали обо мне тогда, когда я звал их в свое свободное время. Проблемы возникают у тех, кого ждут. Меня никто не ждал. И я смеялся, когда Нышковецкий женился на Тане. Я сказал:
– Ты потерял, Рома, как ты считаешь? Или – ты приобрел? А если приобрел, тогда что?
Рома, сосредоточенно разглядывая пепельницу, закрылся от меня цитатой:
– Если знаешь что-либо одно, знаешь всё.
Таня была студенткой Нышковецкого. Училась она заочно и работала в музее: в каком, я не интересовался. Тихая и даже красивая, но слишком открытая, она жила, не нуждаясь во времени.
Для Тани время не существовало. Проблема скорости, казалось, ее не волновала. В Тане чувствовалась наивная исключительность: она была в ее походке – в неотлаженных, спокойных движениях, в Танином неумении притворяться. Эта женщина – ребенок. За это, думаю, ее полюбил Рома Нышковецкий, а полюбив, женился. Вот так у них все просто. Шестой год они живут вместе: Нышковецкий пишет свои пейзажи, выступает на конференциях с докладами, преподает в нашем университете. Таня копается в архивах и готовит мужу кабачковую икру, которую тот поглощает, запивая компотом из диких груш.
Через год после женитьбы на Тане, Рома купил дом в деревне. Рядом с домом растет дикая груша и кустится отчаянный чертополох. На лето Нышковецкие переезжают в деревню, жить у реки Чумка, как они умеют, просто жить. Я приехал к ним на неделю, взяв с собой ноутбук и отключив мобильный телефон.
Нышковецкого я ценю за то, что он, надо признать, сильнее меня. Не боясь и не проверяя, он верит и сочувствует, пропадая с бесперспективной женщиной и не испытывая по этому поводу никаких сомнений: а не использует ли меня баба ради собственной уютной картины мира? Таня же… да что о ней говорить, надо видеть, как она ходит, как молчит…
Приехав к Нышковецким, я сразу пошел к реке. Хотелось укоротить гостеприимный Танин пролог, вызванный моим появлением: приготовление кабачковой икры на старой газовой плите. В старой кастрюле. Кабачковой икрой мы будем заедать горечь чачи, привезенной Нышковецким из Грузии.
Когда я вернулся, насытившись пейзажем, Таня спросила:
– Вас комары не покусали?
– Нет, я толстокожий. С детства, – сказал я.
– У героя нашего времени – броня крепка… и легка. И комары ему не страшны, – заметил Рома и обнял Таню за плечи.
– Ну что, за стол? – сказала Таня.
За столом мы выпили за встречу, я рассказал новости об общих знакомых. Нышковецкий подробно расспросил меня о моей новой книге. Обсуждая предстоящий день, мы выпили еще.
– Я буду груши собирать, а потом буду варить из них компот, – сказала Таня и засмеялась.
– А мы будем этот компот пить. В обед, например. А утром предлагаю пойти на рыбалку, а? – обратился ко мне Нышковецкий.
– Я, знаешь, не любитель рыбалки.
– Зря, – ответил Рома и добавил:
– Роса дрожит – всегда от счастья, Зевс свидетель. Но – неволить не буду.
Я заметил:
– Как бы нас не подвело это «всегда».
Таня посмотрела на меня, и я, поймав ее взгляд, держал его секунды две, а потом отпустил, подумав: «Чего же ты нервничаешь, все же просто у вас, зато не так – у меня». Вслух я сказал:
– Если хозяйка разрешит, я воспользуюсь своей комнатой отдыха: высплюсь. Ушел в отпуск, а дел… много дел, расслабиться не могу.
– Мы тебя пригласили, чтобы ты о делах забыл. Выспись и забудь, – посоветовал Рома.
Я привык не забывать. Пока Нышковецкий рассказывал мне про то, как он ездил в соседнюю деревню за сундуком, который продавали за бесценок, и как он, купив сундук, обнаружил в нем старые открытки с видами Киева, я мысленно прощался с Таней, зная уже наверняка, что я мог бы с ней сделать и что не сделал, и никогда не сделаю. И муж ее, мой друг Нышковецкий, здесь ни при чем. А если бы сделал, то как бы она меня ждала: завтра, послезавтра, всегда. А я? Я бы пропал. Я бы встретился с Селезневой и восхищался бы ей. В каждой из них, как говорится, есть нечто прекрасное. Ибо, наше вам с кисточкой, с Селезневой я снова был бы свободен.
Утром Нышковецкий, шурша на кухне полиэтиленовыми пакетами, готовился идти на рыбалку. Я не спал, слыша, как он шепчет:
– Таня, ты не знаешь, где мои синие носки?
– Теплые? – спросила сонная Таня.
– Конечно не холодные. Я же на рыбалку иду.
– А, тогда в комоде…
– В каком? В комнате или в сенях?
Пауза. Таня – тихо:
– В сенях.
– Спасибо, – поблагодарил Нышковецкий.
Надев в сенях носки и резиновые сапоги, он возвращается на кухню и снова шепчет:
– Танюш, я нашел…
– Ура… – шепчет в ответ Таня.
И наступает тишина. Во дворе скрипит калитка: это Нышковецкий покидает нас. Мы засыпаем.
Я вижу во сне Таню, она молчит. О чем она молчит? В руке у нее пакет, а в пакете земля. «Это твоя земля?» – спрашиваю я Таню. Она качает головой. «Дурочка, чья же это земля? Ты же держишь пакет в своей руке? Скажи, чья земля?» Над Таней вдруг появляется облако, на котором сидит Рома Нышковецкий. Он смотрит на Таню и говорит: «Земля для кактусов, великий Посейдон». Я возражаю, стараясь до него докричаться, ведь он на облаке, а облако над Таней. «Ты слишком тяжелый, философ! Покажи мне плоды твоей мудрости! Спускайся!» – кричу я, волнуясь за Таню. «Каковы они есть!» – кричит мне в ответ Нышковецкий и достает из полиэтиленового пакета шар. Шар, гладкий и блестящий, падает к ногам Тани. «Я у ваших ног, мадам. Гимнастика, торговля, риторика, стратегия… как склонить вас раз и навсегда?» – вопрошаю я, одновременно понимая: шар – это, оказывается, я. «Это я!» – выкрикиваю я и просыпаюсь.
Минуту я сижу на кровати оцепенело. Потом встаю и, как вор, крадусь к низкому окну, чтобы посмотреть, не открывая занавесок, на Таню, бродящую вокруг мокрого дерева с корзинкой в руках.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Десятый день марта

    Десятый день марта День был так себе, не весенний. Зима не уходила, люди думали о зарплате: женщины и мужчины подмосковного города Великие Ваты…

  • А кроме того

    А кроме того Умер актер Кикин. В день его смерти, в конце февраля, отступили морозы. В город пришла весна. Вместе с ней выглянули из литературных…

  • Наша лебдя

    Наша лебдя В литературоведении есть такое понятие – «нулевой адресат». Например, пишет поэт стихотворение, обращаясь не к прошлым любовям и…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments