m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Стрела

Стрела

Вечер. Пусто было в редакции -- сотрудники разошлись. Охранник дремал, телевизор на столе охранника работал. Новости из телевизора выходили с шипом – ш-ш-ш… ополченцы… ш-ш-ш… договоренности с Киевом... на… Я зачем-то задержалась. Делать ничего не хотелось, так бывает. Я достала из первого ящика стола «Письма Плиния Младшего», полученные в подарок на день рождения, – от уехавшего в Америку Лени Зубкова. Открыла книгу и прочитала только одну строчку – цитату из «Георгик» Вергилия: «Способ есть ли какой у меня над землею подняться». Прочитав эту строчку, книгу я закрыла и задумалась, прокручивая в голове мелкие события уходящего дня.

Обычный день. Вернее, не совсем обычный для нашей редакции, так как никто сегодня не бегал за пивом, Гриша Смолин не достал из портфеля, привезенного из командировки, обещанного всей редакции, угря. «Жинка съела, у нее ночью аппетит разыгрался», -- честно признался нам Гриша. И лицо у него при этом сделалось таким бледным, как будто бы в ночном аппетите жены безбожник Смолин вдруг увидел некий дурной знак. Не смеялись в отделе туризма. Видимо потому, что главный шутник отдела – Иван Александрович Кшесинский – заболел: зять ударил его утюгом. Не сильно, но Кшесинского увезли в больницу. «Зять шуток не любит», -- пошутил, говоря со мной по телефону, раненый Иван Александрович. Да уж… Тихо и в отделе рекламы, не слышно сладкоречивых разговоров менеджера Шматко -- с рекламодателями.

Шматко со всеми, включая редакционного завхоза – бывшего майора каких-то секретных служб, говорит осторожно и напевно: так, будто подманивает малознакомую даму к самой приятной, как он думает, в этой жизни ловушке – своим брюкам. Шматко -- удивительный тип. Пришел в редакцию курьером, через пару месяцев его взяли в отдел рекламы. И приторный его голос, и тошнотворная манера растягивать слова, от которой у многих наших сотрудников темнело в глазах, нравились рекламодателям. Иначе они не несли бы в редакцию свои деньги. Может, в приторном Шматко они видели отражение собственной целеустремленности? Не знаю. У всех – своя правда.

Правда в том, что жизнь можно подделать, легко. Неподдельная жизнь иногда – хуже петли, тоскливее степного пейзажа. Она ломает самых стойких: закаленных одиночеством, работой, смертью близких и дальних. Уверенно притворяясь вежливым, менеджер предлагал держаться за его фальшивую ласку. И она, чего там, не раз выручала редакцию. Шматко сегодня заключает выгодный договор с фирмой, торгующей клетками для попугаев. Его нет в редакции, и слава богу.

Не ругается матом, пересказывая свои похождения по ирландским пабам, Илья Суханов – верстальщик. У Суханова сегодня – мрачное настроение. Он проиграл пари, заключенное с секретаршей Недугиной. Спорили, почему-то, на две тысячи рублей: Суханов говорил, что уволят шофера Прокова – за повторное ДТП с участием редакционной машины, и еще – Валю Беседину. Недугина утверждала, что уволят только Валю Беседину – за систематическое нарушение рабочей дисциплины: «Она факты не проверяет, всё из интернета берет». Суханов проиграл: Проков получил очередной нагоняй от главного редактора, и только. Уволили Валю.

Валя Беседина когда-то была адвокатом. Каким образом она превратилась в обозревателя отдела экономики, я не знаю. У нее три года назад умер муж – тоже адвокат, погиб при каких-то странных обстоятельствах. Заключение следствия: гражданин Беседин свел счеты с жизнью, «путем падения с шестого этажа дома номер 329», в котором и был прописан. Бездетная Валя спилась. Она и раньше-то особо за собой не следила: точнее, одевалась скромно. А теперь, вот уже почти год, изменилась крайне. Как говорил, рассуждая о дисциплине, наш главный редактор -- недопустимо. Всё чаще она приходила на работу в грязном плаще и с перекошенным вчерашними судорогами лицом. Глаза Вали меня пугали: когда я встречала ее в редакционном коридоре, она смотрела на меня с удивлением, как будто спрашивала: а что я здесь делаю, вы не знаете?

Сначала ее жалели. Главный редактор даже предлагал ей подлечиться в больнице санаторного типа, обещая, что оплатит двадцать пять процентов от суммы, нужной для превращения человека нервного и систематически употребляющего дешевый алкоголь в обычного трудолюбивого гражданина. Валя сказала, что подумает. Но, так и не решившись сдаться новой жизни, она продолжала пить.
Рядовые сотрудники тоже, как могли, пытались вернуть Беседину к опрятному существованию. Одни приносили ей бесплатные билеты в театр, другие – давали в долг и, бывало, пили с Валей, в ее однокомнатной квартире, почти пустой.

Жалость к Вале улетучилась довольно быстро, ее место заняли брезгливость и раздражение. «Мыться надо чаще и работать с огоньком», -- сказала мне про Валю моя редакционная подруга Наташа. Добрая, в общем, баба. Просто у каждого из нас – своя война, не судят только победителей. И мы побеждаем… в осознании стандартности наших скромных вершин, хотя бы. Уже покоренных, и не раз, но кто это заметил?

Короче, Беседину вчера уволили. Намозолило Валино несчастье наши трудолюбивые глаза. Устали мы спотыкаться о чужое житье.

Ее уволили, а легче почему-то не стало. Мне кажется, Валя каким-то образом нас всех объединяла: на фоне ее неопрятного плаща наши чистые куртки выглядели доказательством коллективного стоицизма. Мы выделялись все вместе и каждый в отдельности – на фоне спившейся несчастной женщины. Кто же может нас в этом упрекнуть…

Такой был сегодня день. Ничего особенного. День без Бесединой, без шутника Кшесинского, без сладкоречивого Шматко, без угря, съеденного ночью ненасытной Гришиной жинкой.

Закончив с уходящим днем, я положила Плиния Младшего в сумку и вышла из редакции, собираясь идти куда глаза глядят. Сначала вот по этой улице, потом – по той, уютной, с двухэтажными особняками, с деревьями, хранящими в темных кронах недоступный мне деревенский покой. А дальше – в переулок, в тот самый, где стоит мой бывший дом…
Нет, я не пошла, как хотела, куда глаза глядят. Я побежала – к бывшему моему дому. Давно я его не видела. Дом потускнел, но держался.
-- Смотри, как бы они тебя не сломали, -- сказала я дому.
Он, подумав, ответил:
-- Сначала – ты.
Может быть, и правда, сначала я. Начнут с меня. Или -- уже начали?
Чайки кричали -- за моим домом, через две улицы, набережная реки. Мне бы тоже закричать… исчезнуть, чтобы только разбитый голос остался -- как у чайки, разнесенный -- по небу -- звук, неожиданно переходящий в трескучую воркотню, напоминающую смех сказочного и злого идиота. Карнавальный, немного жуткий.

Чтобы не сойти с ума, я придумала, что сейчас пойду к Вале Бесединой. И мир не перевернется, нет. Он даже не узнает, что я у нее была. Надо идти туда, куда упала чья-то, добытая из жениховской сказки, стрела. Я засмеялась, представив, как Беседина сидит за столом, на котором она разместила свое теплое горе и нехитрую закуску, и не может выпить, так как во рту она держит сказочную стрелу, пущенную кем-то наугад, но с расчетом на историческую случайность – лови, кто зазевается. А Валя наверняка зазевалась, и теперь выпить не может, стрелу надо во рту держать, иначе – конец внезапному откровению.

Надо спасти Беседину от чужой, не моей и не ее, сказочной воли. Валин адрес я знала, три года назад я приходила к ней, когда умер ее муж. Чтобы передать ей, собранные сотрудниками редакции, деньги на похороны. На поминках я не была, так как у меня тогда были свои печали. О них я вспоминать не буду, скажу только: не все ловушки, даже самые изощренные, меняют судьбу в них попавшего. Не очень хладнокровен был тот, кто устроил ловушку для меня, но технология засады и метких выстрелов, видимо, увлекает охотника настолько, что он охотится даже сам на себя. На охоте напряжение вечно. Тут и ловкость нужна, и еще – способность к внезапной самоликвидации, как в фильме ужасов: одно существо распадается на сотню других, более мелких, и всё – нет больше единого существа.

Валя Беседина, увидев меня на пороге своей квартиры, не удивилась. Зато удивилась я, привыкнув к собственной выдумке, к наложению сюжетов – сказочного на реальный. Стрелы у Вали не было: ни во рту, ни в руках. Более того, Валя была трезва.
-- Я вам, кажется, триста рублей должна, я отдам, сейчас, у меня есть, -- заговорила она.
-- Я не за деньгами. Я…
Глядя на Валю, я замолчала.
Валя смотрела на меня. В ее растерянных глазах я прочитала вопрос: зачем ты пришла? Ответа у меня не было. Я чувствовала: мне сейчас не хватает спасительной, певучей фальши, которой так хорошо владел менеджер отдела рекламы Шматко. Мне бы так…

Я покраснела. Валя, кивнув мне, закрыла дверь. Уверена, она знала: это я почему-то сейчас в ней нуждаюсь. Она во мне – нет. Что я могла добавить к ее сюжету? Если бы Беседина не была бы со мной честна, она из вежливости впустила бы меня в свой дом: и получился бы у нас с ней не разговор, а чистая, как говорили во времена Плиния Младшего, комперендинация.

Я же говорю – у каждого свое горе. А любую историю, пусть даже не яркую и совсем не героическую, как бы она ни была написана, читать приятно.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • У маисовых кустиков

    Ночью, в бессонницу, перечитывала «Багровый остров»: «Нуте, красавцы, что вы говорили у маисовых кустиков?» Смеялась, наново читатется пьеса. Даже…

  • Трилистник, пустые тайны слов

    Сегодня был какой-то странный день. До утра почти, под тремя одеялами и одним широким шарфом, я не спала: очередная сточная беда сгустилась в нашем…

  • Русский профессор, вдова и жакет, вышитый шелком

    Работала сегодня в отделе газет РГБ. Шла по советским статьям и заметкам 1941--1947 годов. То, что снова дал фонд отзывов печати Музея МХАТ, надо…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments