m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Дождливый день и три туманных утра

Дождливый день и три туманных утра

Никто не умел так радоваться будущей жизни, как Павел Тимофеевич – человек, недавно ушедший в очередной отпуск.
Размышляя, как лучше его провести, Павел Тимофеевич склонялся к двум вариантам. Первый – отбыть к матушке в Калязин. Второй – познакомиться поближе с какой-нибудь симпатичной дамой и, прихватив фотоаппарат и новые плавки, поехать к морю (курортные знакомства – на пляже или в гостинице – он заранее исключал, страшась возможных неромантических накладок, типа внезапно объявившегося мужа или капризов хилого ребенка – одинокие женщины, как известно, часто выезжают к морю с болезненными детьми).
Оба отпускных варианта – вполне осуществимы. Матушка Павла Тимофеевича ждет его среди нехитрого своего хозяйства: дом у нее покосился, но огурцы на грядках – растут как на картинке. И сосед матушкин, пьянчуга Егорыч, грибник и философ-бабник, обрадуется приезду Павла Тимофеевича. В позапрошлом году они часто беседовали о женской мерклой природе, собирая подберезовики в прозрачном лесу. А как потом выпивали… мухи, глядя на них – зудя щемяще, превращались в ангелов, окрыляющих вдохновенно неспешный мужской разговор.
Мать Павла Тимофеевича растила единственного сына одна. Муж ее оставил, когда Павлу Тимофеевичу, маленькому Павлуше, было всего пять лет. Подался муж в Москву. И там закрепился. Сам Павел Тимофеевич тоже давно живет в Москве: он окончил здесь университет, здесь женился и овдовел, но отца он не искал, так как обида – не просто детская, а глубокая, – засела в нем крепко.

***
Павел Тимофеевич преподавал в лицее математику. Кроме того, он неплохо разбирался в джазе и мог, несмотря на зрелые лета, лихо импровизировать – как в музыкальном движении чисел, так и в сухом их остатке.
Он был прирожденным преподавателем, способным привить интерес к импровизации (чем угодно – не только единицами, но и тем, что их как бы меньше) своим ученикам. Его ценили в лицее, у него время от времени бывали корреспонденты столичных газет, которым он рассказывал о некоторых бывших лицеистах, ставших известными людьми: о трех банкирах, двух писателях и о смешливом двоечнике, теперь – талантливом актере. Никто не догадывался о том, что нелюбовь к отцу подтачивала его жизнь. Он прятал этого примитивного точильщика-червяка даже от своей, царствие ей небесное, внезапно умершей жены.
Жена не была уверена в Павле Тимофеевиче, он ей изменял, недоказуемо и часто. Она никогда не упрекала его за то, что он, кроме относительного материального благополучия, ничего ей не дал. Отдача от Павла Тимофеевича получилась почти нулевая. Жена хотела уважать его, однако он, будто специально, поворачивался к ней своей самой неприглядной, нематематической стороной. Дома он становился трусливым и тревожным, часто запирался в своем кабинете. Спальни у них не было: в двухкомнатной квартире вторая, меньшая, комната сразу была занята одиночеством Павла Тимофеевича. В ней он разместил себя и свою коллекцию винила.
На покупку редких пластинок Павел Тимофеевич денег не жалел. К остальным тратам относился болезненно. Когда жена однажды купила себе флакон дорогих французских духов, он сказал, густея в собственном презрении:
– Шанель номер пять, как я понимаю? Сразу понятно – мимо не пройдешь.

***
Мать он любил, а как иначе? Она с 1957 года работала на калязинской обувной фабрике, не зная другого труда. Ради кого? Ради своего Павлуши, отличника – «мальчика с головой», как о нем говорили учителя. Отца Павел Тимофеевич почти не помнил. Какие-то воспоминания иногда вдруг выныривали из памяти. Ну, например, он помнил: отец подарил ему на Новый год кепку, полную конфет.
– Конфеты – это сейчас. А кепка – факт удачи. Сам поймешь, когда за ласточкой своей побежишь, – сказал отец, с вызовом глядя на елку, украшенную мандаринами и бумажными птицами.
Мать, это Павел Тимофеевич тоже запомнил навсегда, сказала тогда отцу:
– Ехал бы ты туда, откуда не возвращаются.
– Меня просить не надо, ты за себя решай, – тихо сказал отец.
Сказал и вышел из их тревожного дома. Навсегда.

***
Второй вариант отпускного сюжета Павел Тимофеевич рассматривал давно. Он почти год приглядывался к своей сослуживице, пятидесятилетней Римме Захаровне, преподававшей в лицее историю искусств. Конечно, есть и моложе в их учреждении женщины. Но Римма Захаровна – вне конкуренции. Бывают такие женские существа, рассуждал Павел Тимофеевич, что им года – только на пользу. Идет на повышение линия крепких страданий. Не легковесное счастье он хотел видеть в глазах своей временной избранницы, а благодарность. Спасибо за теплые дни, мой внезапный друг.
Конечно, благодарность в неустойчивой женской природе легко переходит в шантаж. Но не зря он приглядывался к Римме Захаровне. Не зря он водил ее в ресторан и два раза приглашал к себе домой. Отпуск в компании с этой женщиной – вполне мог сойти за счастье. Фигура – как у Венеры, почти. Следит за собой. Не истерична и ничего не просит, только слушает, кивает, улыбается… и говорит – как пишет, без ошибок и эмоциональных провалов. «Берем», – сказал себе Павел Тимофеевич и решил: две недели он пробудет у матери в Калязине, десять дней – с Риммой Захаровной у моря. Оставшиеся четыре дня он потратит исключительно на себя: отпуск он закончит, лежа на диване и слушая джаз.
Джаз звучит в его голове, толкая его к смелости на двоих, на которую он – вне музыки – не был способен.
Два варианта – в одном отпуске. Павел Тимофеевич позвонил матери и сообщил, что послезавтра он будет в Калязине.
– Скажи Егорычу, что я приезжаю. Свитер ему привезу и лекарства, он просил. Тебе – что? А? Ладно… Я чайник электрический тебе купил и новую скатерть, – сообщил матери Павел Тимофеевич.
– Приезжай, ничего не надо, я уже как-нибудь… соскучилась, – признавалась мать и радовалась.
Павел Тимофеевич был доволен: матушка его ждет. Всегда. Сколько ни согрешишь, мать о тебе мечтает. Грешил ли Павел Тимофеевич? Да, было дело. Например, как он сам не так давно вычислил, среди его грехов – воспитание жены: отчуждением. Теперь, после ее смерти, он сомневался: а прав ли он в жизни с ней? Может, его отчуждение от их общей, открытой и дерзкой, молодости, его забывчивость – это грех?
Он думал, что он воспитывает свою, нужную ему, женщину, обучая ее твердости и свободе. Не давая ей открыть себя в слезах. Она и не плакала, почти никогда. Она была заражена его оптимизмом: фальшивила и раздражала мужа, совсем потерялась в этой фальши. Павел Тимофеевич ничего не знал о ней – нынешней, сорокалетней, когда-то согласившейся быть с ним на много лет.
«Я что, виноват и в этом?» – спрашивал он себя. Его бывший ученик, актер В. Ф., как-то раз приглашенный на день рождения Павла Тимофеевича, говорил о таланте Марлона Брандо и его одиночестве – публичном. Жена слушала бывшего ученика внимательно. Этого было достаточно, чтобы Павел Тимофеевич возненавидел актера Марлона Брандо – за многозначительный и ущербный фильм «Последнее танго в Париже».

***
В воспитании жены он, надо признать, потерпел полное фиаско. Жена умерла внезапно. Вместе с нею исчез этот странный – сухой – оттенок его якобы сложившейся жизни. Смерть жены – это проигрыш. Оказывается, нет никакой зависимости от прошлых лет: все забывается и все – никому не нужно. Но где же взять еще столько же единиц, годов, заблуждений и нервов, чтобы переписать этот черновик набело? Нет у Павла Тимофеевича таких загашников. Он все мерил по себе и сжимался от этой короткой меры: откуда в людях равнодушие к смерти?
Римма Захаровна приняла его предложение – поехать вдвоем к морю – с благородным оптимизмом.
– Я буду рада. Спасибо, – сказала она, когда он ей позвонил.
Они немного поговорили о возможной погоде, медленно подходя к самой важной точке – романтике ночного пейзажа. В нем они были и не были. Взаимное отсутствие в чудесной жизни прибрежных теней – годы учат не обольщаться – их не пугало. Он сближался с ней, запросто прибавляя к единице, как ему казалось, благодарный ноль. Но разве этой близости он хотел?
В первое отпускное утро начался дождливый день. Павел Тимофеевич закурил, глядя на великолепное собрание винила, расставленное в его кабинете в исключительном порядке. Докурив, он пропел, пропадая в знаменитой песне «What a Wonderful World»:

I see trees of green... red roses too,
I see Them bloom... for me and for you
And I think to myself... what a wonderful world...

Одевался он медленно, словно ожидая чего-то такого, что могло бы нарушить его отпускные планы.
Он почти закончил чистить зубы, когда зазвонил мобильный телефон.
– Алло, – откликнулся на звонок Павел Тимофеевич.
– Шестая больница. Приемное отделение, с кем говорим? – спросила трубка.
– Со мной… и чем обязан? – спросил Павел Тимофеевич.
– Больной Тэ Эс Бейкин. Вы ему – сын? – спросила трубка.
– Да, – машинально ответил Павел Тимофеевич.
Он вдруг понял, что напрочь забыл фамилию своего отца, так как всю жизнь носил фамилию матери.
– Подъезжайте с трех до пяти. В седьмом отделении – дежурный врач. Привезите сумку какую-нибудь и воды, на всякий случай, без газа, с трех до пяти… – уточнила трубка и замолчала.
Петр Тимофеевич подумал и позвонил матери. Он решил, что она как-то причастна к этой, внезапно начавшейся, судьбоносной мобильной бомбежке. Он хотел выяснить, откуда отец узнал номер его мобильного телефона. Разговор с матушкой огорчил его, но ситуации не прояснил.
– Я же сама месяц в кардиологии лежала. Ты же знаешь, я не давала никому ничего. Ты же знаешь, – говорила мать.
– Я же просто спросил… приеду я, приеду… всё, целую, – отвечал Павел Тимофеевич.
Следующим подозреваемым, конечно, был директор лицея. С ним у Павла Тимофеевича разговора не получилось. Трубку взяла секретарь директора – Алла Николаевна. Когда-то Павел Тимофеевич целовал ее на речной прогулке, посвященной юбилею директора лицея. Алла Николаевна не сразу, но обиделась. Невинные, сдобренные коньяком, ухаживания преподавателя математики она оценила мгновенно:
– Вы всех-то нас, математик вы наш, нанизать не сможете на вашу систему координат, зарплаты не хватит, – шутила она, отстраняясь от подвыпившего тогда Павла Тимофеевича.
– Смогу, не стоит волноваться, – бубнил Павел Тимофеевич до тех пор, пока секретарь директора не огорошила его пощечиной, легкой, но запоминающейся.
– Руки прочь от Гренады, садист, – звонко хлопнув его по щеке, сказала Алла Николаевна.
С тех пор между ними установилось что-то похожее на отдаленную, но верную дружбу.
– Алла Николаевна, будем здоровы. Скажите, меня никто не разыскивал? Вы никому номер моего мобильного телефона не давали? – спросил Павел Тимофеевич.
– Да нет. Никто вас особенно не разыскивал. Кому вы нужны, собственно говоря… Вы вроде в отпуске? Я вас поздравляю. К морю или к маме? – поинтересовалась Алла Николаевна.
– Я думал, что и вы – в отпуске. А я вас в нем нагоню. Садисты, вы это учтите, учитывают все варианты, – пошутил Павел Тимофеевич и отключился от приемной лицея.
Павел Тимофеевич поехал в больницу. С сумкой и тремя бутылками воды. Негазированной, как просили. Надев фиолетовые бахилы, он шел один по длинному коридору в сторону светящейся двери. За ней – отделение реанимации. Он нажал на кнопку, дверь спросила:
– Фамилия?
– Я к Бейкину, Тимофею Семеновичу.
– Посещение исключено, – сообщила дверь.
– А дежурный врач? – спросил Павел Тимофеевич.
Дверь сказала:
– Подождите.
Он ждал. Минуты три. Наконец дверь ответила:
– Сейчас выйдет.
Дежурный врач действительно вскоре появился.
– Хорошо, что вы сумку привезли. Вещи надо забрать – в отделе хранения, вас туда проводят, костюм привезите и так далее, это согласуете с отделом выдачи… – говорил дежурный врач.
– Выдачи – чего? – спросил Павел Тимофеевич.
Врач посмотрел на него устало.
– Тел… если вы, конечно, планируете захоронить выбывшего за свой счет, – ответил врач и замер в ожидании.
– Планирую… за свой, – сказал Павел Тимофеевич.
– Тогда впереди у вас – три туманных утра, как говорил американский поэт. А мир жесток… удачи и здоровья, – попрощался врач, легко, одним касанием руки о плечо, отстраняя Павла Тимофеевича от светящейся двери.
Павел Тимофеевич вдруг осмелел. Он спросил, не поддаваясь безразличию дежурного врача:
– Что он говорил, когда умирал и… это больно?
Дежурный врач не удивился. Видимо, ему уже много раз задавали этот вопрос. Лицо его не омрачилось. Наоборот, стало еще более безразличным.
– Помогите… говорил. Все просят о помощи… нас. А в наших силах – нет технологий. Да и бога, похоже, нет. Три градусника – на всё отделение. Понимаете? Мы – не боги.
Похороны давно забытого отца, оказавшегося перед лицом смерти окончательно и бесповоротно одиноким, заставили Павла Тимофеевича отказаться от запланированного – так хорошо – отпуска. К матери он не поехал.
Он никак не мог прийти в себя от этой тошнотворно обязательной встречи с отцом, озаглавленной им цинично: жмурики ревнуют. Иногда ему казалось, что его жена и его отец, которого он не любил всю жизнь, а теперь почему-то полюбил, сговорились уже давно. Они явно выжидали, чтобы однажды испортить ему отпуск – с тенями на берегу моря, с уравновешенной и благодарной Риммой Захаровной, продолжавшей, как ему казалось, не только свою, но и его тревожную жизнь.
Управившись с делами скорбными, Павел Тимофеевич поехал с Риммой Захаровной на море. В первый же день, разместившись в гостинице, они пошли гулять. Маршрут их был обозначен кромкой моря.
На набережной они долго стояли, обнявшись, а потом пошли в кафе.
В кафе играла музыка – вай, вай, аравай… – и танцевали упорные от солнца мужчины. Римма Захаровна пила вино, сжимая руку Павла Тимофеевича. Он же пил и не пьянел, шутя как-то глупо:
– Всё для вас, для вас… для тебя…
– Павел, я скажу тебе сейчас, иначе буду сама не своя – потом. Ты меня прости, твой отец искал тебя… Месяц назад он позвонил в лицей… просил твой номер мобильного телефона. Алла Николаевна ему не дала, я дала. Она ему сказала: «Позвоните Римме Захаровне, она вчера селедкой отравилась, но… позвоните ей». А я ничем не травилась, я просто от давления умирала… Он позвонил, я дала, а он меня благодарил… своеобразно.
– Это как? – спросил Павел Тимофеевич.
Римма Захаровна засмеялась и, спохватившись, добавила серьезно:
– Он меня спросил: он носит мою кепку?
– И что ты сказала?
– Я сказала – всегда.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Зыбун

    Зыбун Адамыч, Зиновий Адамович Мельников, купив в аптеке лекарство для Эсфири Наумовны, для липкой тещи, распутался в солнечных интригах,…

  • Адамыч потерялся

    Адамыч потерялся В доме у Беснушкиных — тихий час. Спят близнецы-младенцы, Коля и Женюша, жена тоже спит, она устала. С маленькими детьми хлопот…

  • Тыквус

    Тыквус Шум поезда затих. Пришептывая, затянула железная дорога свою одинокую песню, и вот уже новый поезд стремится к вокзалу… У Беснушкина вчера…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments