m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Марфа и Елизавета

Нет для человека лучшего промысла, чем ходить прямо и дышать ровно. Ближе к смерти так ходить не получается. За собой, если даже математически высок, не углядишь: не подсчитаешь, чем уравнение закончится, где на убыль пойдет. Не готов человек к собственной немощи – наваливается все сразу: кашель душит, глаза не видят, ноги не носят. Сил, одним словом, нет. Только что, вроде, были и – фьють: покинули, оставили, иссякли. Трудно представить чужое нездоровье, пока свой срок не подошел. Ох, мучения несусветные. Идешь-бредешь, натыкаешься. Носки дырявые, молью проеденные, все мысли узурпировали. Потому что один носок – в наличии, а другой где-то в жилплощади потерялся. Трагедия для бессильного: надо двигаться за потерей, искать. Раздражают в старости такие прятки: голым нервом ищешь какой-то носок худой, чтобы утеплиться. И вокруг – никого, только безупречное завтра других. Старым молодые кажутся умнее, циничнее, завидовать даже хочется: свой-то опыт идет глухим коридором последней больницы. В коридоре – кадки с пальмами, одинокие кресла попадаются, дорожки ковровые затоптанные, а людей – нет. Холодно. Сердце износилось, потому и не запускается. Молодой охранник, разгадывая кроссворд, смеется: «Трусы креолки висят на елке». У Марфы Петровой два года назад появилась подопечная, очень интересная женщина, старая уже. С однокомнатной квартирой в центре Москвы. В жизни Петровой она появилась раньше, еще до того, как стала старухой. Зовут ее Елизавета Петровна Трофимова. Умная женщина, из бывших актрис. Елизавета Петровна, проведя послевоенное детство в голодной Рузаевке, на границе двух областей – Ульяновской и Пензенской, всю жизнь боролась за кров столичный и хлеб насущный, не сдавалась в интригах, подвязалась снеговой бабой на подмосковных елках, выгоняла любовников: кого за молодость, кого – за жадность, а кого и за трусость. Театр – всегда любила, бескорыстно и разнообразно. Даже лягушку играла так, что взрослый зритель искренне в ладоши хлопал. Сама про себя говорила: "Я – жук-плавунец". К немощным летам не нажила Елизавета Петровна ни мужа, ни детей. Друзья развеялись – кто сам болеет от старости, кто умер, кто выпивает изрядно, а Елизавета Петровна таких теперь не любит в гости звать, хотя раньше сама привечала водочку за разговором. И сегодня – по привычке – за тумбочкой две бутылки горькой держит, на всякий случай. Десять лет назад она лишилась декорации, которую собирала всю московскую жизнь. Дело получилось серьезное. В районе метро «Маяковская», сразу за рестораном «Пекин», стоял дом пятиэтажный. Весь – коммунальный. В этом доме у актрисы Трофимовой была одна большая комната, окнами во двор, в квартире на пятом, последнем, этаже. В четырехкомнатной квартире помимо Елизаветы Петровны жили: татары с детьми и тещей (две комнаты) и старушка Анна Ивановна (в узкой тринадцатиметровой «кишке»). Татары, хоть и беспардонные (телефон – параллельный – на всех один, они и подслушивали), но актрису уважали: супом иногда угощали наваристым, глава татарского семейства Алик розетки чинил. Чувствовали соседи, что смысл есть в Трофимовой: непостижимый, но настоящий, раз словами, все-таки, выражаемый. А говорить Елизавета Петровна умела всяко: по-книжному могла и ветвистым матерком – тоже. Бывало, что эти два стиля в один сплетались. Весьма, надо сказать, удачно, без застенчивого душевного скрипа. Старожил квартиры на пятом этаже, Анна Ивановна днем и вечером ходила по общим квадратным метрам в белом платочке (скучно ей было в «кишке» сидеть). Жаловалась на кухне вслух: – Лизавета опять мужчину привела, пьянка у них. Старушка Анна Ивановна, голодными революционными ветрами занесенная в столицу, не сопротивляясь классовой судьбе, до самой пенсии проработала на фабрике «Красный пролетарий» швеей-мотористкой. Озлилась сильно. Незадолго до смены декорации, созданной неповторимой индивидуальностью Трофимовой, бывшая мотористка слегла. Слетевшиеся родственники подоспели к самой смерти. Умершую Анну Ивановну внучатый ее племянник и его жена вынесли из «кишки», дверь комнаты чурочкой деревянной забили и отбыли в свои глубокие российские дали. Когда Марфа Петрова впервые оказалась в этой квартире, Елизавета Петровна и татары жили уже без Анны Ивановны, Трофимова сама стала пенсионеркой, перешедшей с капусты белокочанной на «святый Боже, помилуй нас». В комнате Елизаветы рассеянный мир Марфы Петровой склонялся к сосредоточенности: каждая вещь здесь впитала запах дешевого табака и требовала внимания к себе. Высокий сундук с железными уголками, ширма, стол из грубых дубовых досок, на подоконниках – вазочки мятые, флаконы дореволюционные – тонкие, белого стекла. И – темно-зеленые, погрубее. Цветы сухие, сорняки колючие, по закоулкам расставлены. На столе дубовом, в ящике-трапеции – серебряные ложки, вилки, ножи. Темные, красиво вытянутые, разные. Рядом с ящиком-трапецией, в небольшом кожаном футляре, часы Буре, прадеда-купца вещица. Единственный намек на процветание бородатого предка, в начале прошлого века снабжавшего свежим хлебом чуть ли не всё Поволжье. На стенах нет свободного места, все картинами увешано (на одной – тройка лошадей розово-голубых, акварель старинная, на другой – писатель известный сатиром глядит, рука художника Поздеева талантливо его на холст перевела). Между картинами – резные дверцы от старых комодов да буфетов – Андерсен про такие предметы сказки писал. Между картинами и дверцами бумажные бабочки сидят, их Елизавета Петровна из открыток вырезала, они в советские годы наборами продавались. Вечером особенно было хорошо среди этой декорации, освещаемой темно-красным абажуром: только смотри вокруг, здесь целая жизнь сгустилась, хитросплетенная из расставаний и книжных умоточений. Собрала ее для себя и других Елизавета Петровна, обжилась за тридцать лет в Москве. И вот однажды ничего не стало. Словно и не было никогда. Беда подступала медленно, но очевидно. Земля московская – дорогая, всем нужна. К началу нулевых годов кто-то из этих всех решил, что будет на месте старого дома пятиэтажного стоянка для машин. Стали расселять дом, состояние его аварийное не оставляло жильцам коммунальных квартир никакого выбора – ехали, миленькие, из самого центра в Южное Бутово. Дом, почувствовав, что его лишили жилищного смысла, падал балками и креплениями, обрушался к земле. Только одна квартира оставалась жилой. Та, в которой жила пенсионерка Трофимова и татары. Упирались: Елизавета не хотела на старости лет никуда переезжать, татары хотели больше, чем им предлагали: не одну квартиру, а две. Вторую – для тещи, якобы. Как-то в предновогодние дни на пятый этаж поднялись трое мужчин. Один был похож на боксера, в длинном темно-зеленом пальто (убили его вскоре, пешку человеческую, прости Господи). Двое его спутников – в кожаных черных куртках. Похожий на боксера сказал: «Езжайте в новые квартиры, здесь жить опасно: бомжи ночуют в пустых подъездах, могут и поджечь». Испугалась Елизавета Петровна: татары-соседи на работе, теща татарская с младшим внуком в Татарстан поехала погостить. Испугавшись, сказала: – Я в Южное Бутово не поеду. Трое ушли быстрым шагом. Предпоследнего дня, декабря месяца, когда соседи Трофимовой кружили по Москве в приятных новогодних хлопотах, в комнату Елизаветы Петровны вдруг вторгся пепельный густой дым, где-то рядом запищала трухлявая стена, за ширмой скребся смертельный ужас. Схватила Трофимова паспорт, часы Буре, фотографию отца и в сумку затиснула. Потянулась за одеждой: на улице вечер зимний, а она – в домашнем сарафане из лоскутов. Но тут ухнуло что-то за потолком. Вспомнила Елизавета Петровна, что старший сын татарский в соседней комнате один. Метнулась туда: в носках побежала. Свет в квартире погас. Схватила Трофимова в общем коридоре подростковую куртку, открыла дверь татарской комнаты, а мальчик уже столбиком у двери стоит, ждет чего-то. Успели они выбежать. Пока бежали вниз, по зашарканной лестнице, забитой дымом, Елизавета (это она потом вспомнила) выла: су-у-у-у-у (читай – суки, «ки» – не выдыхалось). За ними, как в американском фильме, только медленнее, горящее дерево межэтажных перекрытий сложилось в один большой костер. Декорацию с бабочками по стенам огонь стремительно вылизал, ничего не осталось. Пожарные приехали: красные машины, белый снег. А татарская мать, когда увидела сына живым, руки раскинула, да так крестом в снежную жижу и упала. Помнила эту страшную картинку Марфа Петрова, помнила, как тот Новый год они встречали вместе с бездомной в одночасье Трофимовой. Сидели на кухне всю ночь и смеялись, закусывали водку домашними соленьями и не пьянели. Елизавета Петровна была похожа на прирожденного циркового канатоходца, так как была одета в розовое мужское нижнее белье – ноги в кальсонах, сверху – розовая фуфайка. Комплект с начесом. И щеки – в тон. Во что ей было одеваться зимой, если все сгорело? Нету другой одежды. Комплект канатоходца Марфа Петрова у себя в шкафу нашла, отец приезжал как-то в гости, оставил случайно. В чем Трофимова к Марфе Петровой пришла, так это не одежда – сарафан из лоскутов и куртка тонкая, татары дали. На ногах – мужские ботинки. Это уже государство подсуетилось, определив Трофимовой временное жилище – в гостинице для слушателей курсов повышения квалификации. Туда и ботинки доставили. Все это давно было. Пожар унес прежнюю декорацию. Появилась другая: Елизавете Петровне (спасибо чиновнику-благодетелю, прочитавшему письмо Трофимовой так, как оно было написано, без ошибок) не сразу, но дали однокомнатную квартиру, отдельную. В центре. Сбылась будто мечта. В отдельной квартире Трофимова состарилась окончательно. Подступила слепота: не полная, но почти. Ходить стало трудно, и кашель мучил приступами: следствие многолетнего курения сигарет «Ява», тех, что в мягкой пачке. В подаренных кем-то вещах (на вещи не тратилась, денег-то нет) быстро завелась прожорливая моль. На остатки еды, разбросанные по квартире, пришли тараканы. Елизавета Петровна, понимая, что представление еще не закончено, а жить надо, стала манить желающих завещанием на «квартирку». Наследники Рабурдена вышли на сцену. Сначала наследниками были подруги юности. Первой в завещательные сети попалась состоятельная дама – технический директор крупного издательства. Дама продержалась года четыре. Она, вкладывая деньги в нужды старухи Трофимовой, крепла в желании получить от нее не только завещание, но и дарственную на ценную жилплощадь в шестьдесят с лишним квадратных метров. Нервы не выдерживали длинной игры – сколько еще ждать: а ведь к Елизавете Петровне ходили другие подруги. Кроме того, из далекого города иногда позванивал крепыш-племянник. Подозрения толкали к решительным заявлениям. Елизавета Петровна на дарственную не пошла. И завещание – «я в дом престарелых не хочу» – переписала. На старинную приятельницу: литературного редактора с двумя взрослыми детьми. Та не продержалась и года. У Трофимовой не забалуешь. Елизавета, «держа всех на нуле», почти уже слепая, характером преображалась стремительно: она придирчиво относилась к поставляемым ей продуктам, требовала особого хлеба, просила тоньше рубить свежую рыбу, а потом интересовалась: где же тот большой нож, которым эта рыба была разделана? И ножницы еще пропали. И одеяло кто-то, предварительно свернув, к окну подтащил, и крюк на веревке к нему приладил: зачем? Конечно, приготовились к краже одеяла, через окно хотели у…нуть теплую вещь. Не выдержала пытки завещанием и эта подруга. Остальные, чуя, как недоверчив объект заботы, свели общение с Трофимовой, в основном, к телефонному минимуму. Это не спасало от испытаний, которые придумывала Елизавета Петровна мерцающей слабым светом многолетней дружбе. Претензии сводились, в основном, к одному: к пропаже какой-нибудь вещи – ложки памятной чем-то, тарелки удобной, шапки или «хорошенького полотенца». Елизавета Петровна позвонила Марфе два года назад. Испытание завещанием продолжалось само по себе, мимо воли человеческой: кто попадется, тот и раб. Елизавета, закаленная в боях со всякой «мнимой порядочностью», знала: «квартиркой», растворенную в созерцании прошлого Петрову, не возьмешь. Не будет она свободу размышлений на жилплощадь выменивать. Они с Марфой как-то об этом говорили: на небо очереди нет. Что там, говорили. Сколько не сказали, а поняли друг про друга. Так чего же судьбу растрачивать. Но чувство знания – момент жизни, утверждают хрустальные черепа. Не врут, наверное, черепа. Поэтому, кто же от земного доверия откажется? В нотариальной конторе, увидев старуху-завещательницу в компании с женщиной, не привыкшей к мертвой хватке, занервничали – удивились. С тех пор так и пошло: никаких разговоров про завещание, никаких коварных слов. Старуха и Марфа остались один на один друг с другом. Два раза в неделю, после работы, Марфа приходила к Елизавете, приносила продукты, готовила ее любимые кислые щи, собирала остатки еды с подоконников. Искала затерявшиеся увеличительные линзы. Иногда Трофимова устраивала Марфе Петровой проверки – «а что это у тебя в пакете звенит?» В ответ получалась нарастающая усталость. Петрова, попрощавшись с Елизаветой, шла по Садовой. Всякому нищему ссыпала мелочь. Про себя повторяя: «Нет, Господи, никого, кроме тебя». Марфа Петрова попала в капкан чужой немощи. Она видела, как страшно Елизавете Петровне, но она не спешит (спешить нечем) к врачам. Та просит ее все чаще: «Сядь, посиди». Хлопает сухой рукой по широкой кровати, на которой сама теряется. И так они сидят вдвоем: Елизавета Петровна лихорадочно смотрит в вечность, Марфа Петрова смотрит на открытую форточку, а из форточки дует холодный вечерний воздух. В день зарплаты Петрова покупала Елизавете мелкие гостинцы: конфеты, лимонад, творожные изделия с какой-нибудь кондитерской выдумкой типа фруктов внутри. Как-то, придя после такого зарплатного дня, Марфа застала Трофимову в крайнем возбуждении. Во-первых, звонил крепыш-племянник. Во-вторых, «приходил участковый, знакомиться». Но главная причина возбуждения (предположительные племянник и участковый замерли в ожидании детектива): «в пище найдены железные гвоздики». Два маленьких железных гвоздя чья-то коварная рука поместила внутрь творожного десерта. Пусть смеется Агата Кристи. Здесь смеяться нельзя, так как Елизавета Петровна их зубом нашла. Вот они, завернутые в бумажку – свидетельство на стол! Марфа разворачивает бумажный уголок – в нем сколок абрикосовой косточки, острый. Творожный десерт был с курагой. – Гвозди, я тебе говорю, – убеждает Петрову Елизавета. Марфа Петрова, попрощавшись до послезавтра с Трофимовой, шла по снежной московской улице и думала так: надо чтобы умные люди агентства старости открывали. Туда обратишься, предположим, еще не очень старым, и умные люди неделю подумают и прикинут, куда человеку в старости податься: в Германию ехать, или здесь, на родине, до конца состояться. Через день они опять сидели на кровати и смотрели: Елизавета Петровна – на меркнущий свет, а Марфа Петрова – себя разгадывала. Петрова рассказывала, как отец с матерью, приезжая в деревню, в холодном доме согреться не могут. – Что же они человека не наймут, чтобы он им печку топил? – спрашивает Елизавета. – Отец не любит чужих в доме, – отвечает Марфа. – Неужели нет человека, которому можно доверять? – Такие бывают, но не всегда образуются. Обе соглашаются. Понимают.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments