m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Ноль (Без азарта)

Ноль (Без азарта)

– У нас в университете – всегда тихо. Не бывает у нас серьезных происшествий. А тут случилось – подрались… двое охранников. Из-за женщины. Она, говорят, и с тем и с другим бывала, а потом обоих бросила. Исчезла куда-то. Ее в университете и не видел, вроде, никто. Только эти, но где? Уехала она, предположим, ой как далеко. Охранников жаль: темнеет теперь совсем рано, к октябрю дело идет, а согреться – только водкой. Как же так? Подлянка получается. Ну, с ее стороны, а? Женщина пропала, даже адреса не оставила, оборвала, можно сказать, небеса и ниже… о, дождь пошел, из-за бабы это всё… разверзлись теперь и хляби небесные.
Так, плывя в потоке новых впечатлений, рассуждал Мыльников. Свистоплясов молчал. Ему было скучно. Хотелось есть и путешествовать по Волге. Он тяготился обществом Мыльникова, но уйти не мог: теперь он был ему обязан. Мыльников написал рецензию на книгу, которую Свистоплясов, в соавторстве с Марком Крибушем, вымучивал два года. Книга имела туманное название – «Культура концепций. Между Россией и Америкой».
Рецензент Мыльников так увлекся объемом, что настрочил семь страниц. На этих семи страницах, завершающих свежий номер журнала «Мыслимое дело. Вестник ГРУ», Мыльников старательно и последовательно пересказывал содержание рецензируемой книги – от главы к главе.
Сидя в кабинете Мыльникова и читая рецензию, Свистоплясов корил себя за то, что соблазнился словом в печати, само собой, лишним – о книге, которую никто и никогда не прочтет. Разве что сумасшедший. Разве… Лучше было бы не просить Мыльникова писать эту рецензию, пропади она пропадом. Свистоплясов, разглядывая обложку «Мыслимого дела», спросил:
– А что такое ГРУ?
– Государственный российский университет, – ответил Мыльников.
– Ну да… – согласился Свистоплясов, – убедительно.
– Лучше не бывает, – подтвердил Мыльников.
Слушая дождь, он предложил:
– Приходи, Свистоплясов, к нам в ГРУ работать. Книжку ты написал…
– Вторую…
– Вторую. И Крибуша своего приводи. Мы его семинар вести определим.
– Крибуш в Америке. Он недавно ногу вывихнул. Мать у него болеет. И вообще… он отсюда уехал не для того, чтобы сюда возвращаться.
– Насовсем, думаешь?
– Насовсем, – твердо сказал Свистоплясов.
Он решил, что пора уходить. Рецензию он прочел, журнал получил. Полчаса в обществе Мыльникова – и наступает неизбежный предел, после которого тонкий слой предательской благодарности мгновенно рвется и уже не мешает раздражительности выплескиваться на свет божий.
– Рецензия, значит, тебе не понравилась, – сказал Мыльников.
– Я этого не говорил, – запротестовал Свистоплясов.
– Но подумал… так? Я же вижу твои страдальческие глаза, я же не слепой. Какие у тебя замечания к тексту? Назови… – потребовал Мыльников.
Свистоплясов стушевался, но сказал:
– Без азарта ты пишешь, Мыльников. Отрабатываешь свои сто долларов… как эта… ну, сам знаешь кто.
Мыльников взял со стола карандаш, почесал им спину и сказал:
– Ого. Сто долларов. А ты мне их предложи.
– А у меня их нету, а то предложил бы…
– А ты заработай и предложи. Не мне, мне не надо. Я для тебя, сам знаешь, бесплатно – хоть половину нашего журнала. Ты кому-нибудь другому предложи: профессору Тараканову Семену Станиславовичу или Гнездилкиной…
– Гнезильской.
– Еще лучше. Предложи, Свистоплясов, свои несуществующие пока сто долларов своей Гнездильской. Как думаешь, она за сто согласится?
– Гнезильская не согласится, – сказал Свистоплясов. – Она принципиальная. У нее аллергия на сухие слова… на сено.
Мыльников засмеялся – широким ртом, беззвучно:
– Все-то ты про всех знаешь: у кого на что аллергия. Концепция русского сеновала ей не нравится? Тихо… тихо... ты чего глаза выпучил как Марлон, какой-нибудь, Брандо? Я же пошутил. Я хотел сказать по существу, а ты меня сам отвлек намеками на предзакатное хулиганство. Прощаешь меня за это?
– За это – нет, а за рецензию – да. Мне что-то печально глядеть на тебя, Мыльников. И на себя… и на себя, если честно, – признался Свистоплясов.
Мыльников понимал: Свистоплясов сейчас уйдет. И он сказал, пустив в ход самую простую наживку:
– Я не настаиваю, но может все-таки ты послушаешь, что я действительно думаю о твоей книге? Прости, о вашей с Крибушем совместной книге. А потом мы долго с тобой не увидимся. Правильно я понимаю?
– Правильно. Не увидимся, – подтвердил Свистоплясов и малодушно добавил:
– Я в командировку уезжаю. На месяц почти выбываю из столичной жизни. А там…
– Тем более, – обрадовался Мыльников. – Садись и слушай пять минут всю правду о себе и своем тексте, вашем тексте. Кто еще, кроме меня, тебе занозу в череп…
– Размечтался. Тормози, правдист, – предупредил Мыльникова неловкий в развязности Свистоплясов, но уходить передумал.
Мыльников снова почесал спину карандашом, медленно (даже плавно) вернул карандаш на стол, откашлялся и начал:
– Ты же ведь сам понимаешь, что книга твоя – вторая – сено легкое, но для многолетнего исследования – слишком уж сухое… и заготовлено оно мужичком ленивым… в скирды не уложено, валяется размахоркой под навесом чуждой нам композиции. Навес этот – не мужичок ладил русский, а американский прихвостень Марик Крибуш.
– Не можешь ты без идеологических насилий, Мыльников. Твои сатирические пробежки, подвохи эти вечные, не имеют никакого отношения к объективной картине мира…
– И это я говорю с ученым?! Да ее вообще нет, картины этой объективной. Есть только государства – границы и интересы. Ты чего придуриваешься сам-то?
Свистоплясов вдруг заволновался, как трудновоспитуемый подросток, читающий у школьной доски монолог Фамусова (или Чацкого). Уходя в шутку – слишком торопливо, он сказал:
– Текст написан неряшливо, сам знаю. Вижу все свои ошибки, надеюсь на переиздание – в скором времени, спасибо за рецензию, я пошел. Иначе, Мыльников, быть меж нами мордобою. Привратники ваши университетские начали этот темный дивертисмент – мы с тобой, я уверен, запросто его продолжим.
Мыльников замотал головой, засмеялся (снова – широким ртом) и продолжил:
– Самый главный недостаток вашего совместного с Крибушем труда – его вторичность. Цитат вы собрали много, развернули справочный аппарат, на примечаниях выложились по полной, а читаешь книгу вашу и понимаешь – очередная пое...нь. Про шероховатости культурных взаимопроникновений. Ну вот о чем ты думал, когда два года своей жизни на эту книгу потратил? Лучше бы ты на сеновале по выходным полеживал, а в будние дни – детей с женой делал.
– Ты советы для себя прибереги. И для жены своей, прости конечно.
– У меня с этим все в порядке. У меня – четверо. Ты же знаешь…
Тут Мыльников выдержал паузу и вздохнул:
– Пятого ждем. Не дождемся. Теща приедет из Сочи – поможет с воспитанием младенца. Она у нас врач-педиатр. На пенсии. Уважаемая женщина – младенцы трепещут, я благоговею. Знаешь, как я ее называю? Моя вторая маман.
– А она тебя как? – спросил Свистоплясов.
– Что?
– Теща как тебя называет? Небось, по имени-отчеству?
Мыльников замолчал, быстро перебирая в памяти позывные второй маман. Сердясь, она называла его так, что и в печать не пустишь. Не раскрывая всех тещиных позывных, трехбуквенных и длиннее, Мыльников решил обобщить.
– Интимно, – сказал он.
– Понятно. Знаешь, Мыльников, я тебя тоже – интимно. Клянусь. Сейчас назову.
Мыльников развел руками:
– От тебя я благодарности не ждал. И вообще… Мое дело маленькое – я отраженец ваших несчастий. Вы создатели, я – ваше зеркало, вы коробок, я спичка. Как вы написали, так я и прочитал. Напишешь лучше, будет тебе и рецензия с азартом. Конечно, можно поковыряться и достать из вашей «Культуры концепций» такие перлы, что здесь – у нас, в нашей российской жесткой матрице, – многие ученые мужи прижмут ласты к заднице… не-мед-лен-но. И кто-нибудь из них, кончаясь в страшных муках, навешает вам с Мариком Крибушем таких отчетливых характеристик, что я тебя уже в ГРУ позвать не смогу. Я старших уважаю. С ровесниками, заметь, предпочитаю не ссориться. Вот тебя, ты не поверишь, даже люблю. Поэтому так. Понимаешь? Нет? Объясняю. Самая лучшая рецензия – это скрупулезное изложение прочитанного, в котором нет обобщений, критики и оценок «отлично», а значит – нет вызова. Ни к какой вызывающей концепции такую рецензию, слава богу, не пристрочишь.
Свистоплясов встал, аккуратно придвинул стул, на котором только что сидел, к бледно-желтой стене кабинета Мыльникова. Потом посмотрел прямо перед собой. На стене висел знакомый ему советский плакат. На нем довольный человек в добротном сером пальто и шапке-ушанке, отоварившись за рубли, нес из магазина большие свертки. Плакат спрашивал: «Кому достанется национальный доход?» и отвечал – мелким шрифтом: «В капиталистических странах львиная доля – эксплуататорам». И крупным: «В СССР – трудящимся». Зачем-то внимательно изучив плакат, Свистоплясов высказался загадочно.
– На сегодня – ноль, – сказал он и, не попрощавшись, вышел из кабинета Мыльникова.
– Ну ноль, ну ничего. Так это сегодня. Из-за бабы всё – и ноль… и хляби небесные, – объяснял ушедшему Свистоплясову Мыльников.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Театральный роман

    Еще одна неделя, даже больше, самоизоляции. Отчет начну с сегодняшнего дождя. Дождь шел почти весь день. Проснулась я поздно, около полудня,…

  • Настольная лампа

    День — в сумраке. За окном идет дождь, синицы утром прилетали. Не выключаю настольную лампу. Кроме писем — чтение книги О. Лекманова, М. Свердлова и…

  • Вопрос о шапке

    Вот уже два месяца хочу купить себе зимнюю шапку. Не получается. Или шапки мне попадаются какие-то слишком затейливые, или я, отвлекаясь…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments