?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Ноль (Без азарта)
m_v_dmitrieva
Ноль (Без азарта)

– У нас в университете – всегда тихо. Не бывает у нас серьезных происшествий. А тут случилось – подрались… двое охранников. Из-за женщины. Она, говорят, и с тем и с другим бывала, а потом обоих бросила. Исчезла куда-то. Ее в университете и не видел, вроде, никто. Только эти, но где? Уехала она, предположим, ой как далеко. Охранников жаль: темнеет теперь совсем рано, к октябрю дело идет, а согреться – только водкой. Как же так? Подлянка получается. Ну, с ее стороны, а? Женщина пропала, даже адреса не оставила, оборвала, можно сказать, небеса и ниже… о, дождь пошел, из-за бабы это всё… разверзлись теперь и хляби небесные.
Так, плывя в потоке новых впечатлений, рассуждал Мыльников. Свистоплясов молчал. Ему было скучно. Хотелось есть и путешествовать по Волге. Он тяготился обществом Мыльникова, но уйти не мог: теперь он был ему обязан. Мыльников написал рецензию на книгу, которую Свистоплясов, в соавторстве с Марком Крибушем, вымучивал два года. Книга имела туманное название – «Культура концепций. Между Россией и Америкой».
Рецензент Мыльников так увлекся объемом, что настрочил семь страниц. На этих семи страницах, завершающих свежий номер журнала «Мыслимое дело. Вестник ГРУ», Мыльников старательно и последовательно пересказывал содержание рецензируемой книги – от главы к главе.
Сидя в кабинете Мыльникова и читая рецензию, Свистоплясов корил себя за то, что соблазнился словом в печати, само собой, лишним – о книге, которую никто и никогда не прочтет. Разве что сумасшедший. Разве… Лучше было бы не просить Мыльникова писать эту рецензию, пропади она пропадом. Свистоплясов, разглядывая обложку «Мыслимого дела», спросил:
– А что такое ГРУ?
– Государственный российский университет, – ответил Мыльников.
– Ну да… – согласился Свистоплясов, – убедительно.
– Лучше не бывает, – подтвердил Мыльников.
Слушая дождь, он предложил:
– Приходи, Свистоплясов, к нам в ГРУ работать. Книжку ты написал…
– Вторую…
– Вторую. И Крибуша своего приводи. Мы его семинар вести определим.
– Крибуш в Америке. Он недавно ногу вывихнул. Мать у него болеет. И вообще… он отсюда уехал не для того, чтобы сюда возвращаться.
– Насовсем, думаешь?
– Насовсем, – твердо сказал Свистоплясов.
Он решил, что пора уходить. Рецензию он прочел, журнал получил. Полчаса в обществе Мыльникова – и наступает неизбежный предел, после которого тонкий слой предательской благодарности мгновенно рвется и уже не мешает раздражительности выплескиваться на свет божий.
– Рецензия, значит, тебе не понравилась, – сказал Мыльников.
– Я этого не говорил, – запротестовал Свистоплясов.
– Но подумал… так? Я же вижу твои страдальческие глаза, я же не слепой. Какие у тебя замечания к тексту? Назови… – потребовал Мыльников.
Свистоплясов стушевался, но сказал:
– Без азарта ты пишешь, Мыльников. Отрабатываешь свои сто долларов… как эта… ну, сам знаешь кто.
Мыльников взял со стола карандаш, почесал им спину и сказал:
– Ого. Сто долларов. А ты мне их предложи.
– А у меня их нету, а то предложил бы…
– А ты заработай и предложи. Не мне, мне не надо. Я для тебя, сам знаешь, бесплатно – хоть половину нашего журнала. Ты кому-нибудь другому предложи: профессору Тараканову Семену Станиславовичу или Гнездилкиной…
– Гнезильской.
– Еще лучше. Предложи, Свистоплясов, свои несуществующие пока сто долларов своей Гнездильской. Как думаешь, она за сто согласится?
– Гнезильская не согласится, – сказал Свистоплясов. – Она принципиальная. У нее аллергия на сухие слова… на сено.
Мыльников засмеялся – широким ртом, беззвучно:
– Все-то ты про всех знаешь: у кого на что аллергия. Концепция русского сеновала ей не нравится? Тихо… тихо... ты чего глаза выпучил как Марлон, какой-нибудь, Брандо? Я же пошутил. Я хотел сказать по существу, а ты меня сам отвлек намеками на предзакатное хулиганство. Прощаешь меня за это?
– За это – нет, а за рецензию – да. Мне что-то печально глядеть на тебя, Мыльников. И на себя… и на себя, если честно, – признался Свистоплясов.
Мыльников понимал: Свистоплясов сейчас уйдет. И он сказал, пустив в ход самую простую наживку:
– Я не настаиваю, но может все-таки ты послушаешь, что я действительно думаю о твоей книге? Прости, о вашей с Крибушем совместной книге. А потом мы долго с тобой не увидимся. Правильно я понимаю?
– Правильно. Не увидимся, – подтвердил Свистоплясов и малодушно добавил:
– Я в командировку уезжаю. На месяц почти выбываю из столичной жизни. А там…
– Тем более, – обрадовался Мыльников. – Садись и слушай пять минут всю правду о себе и своем тексте, вашем тексте. Кто еще, кроме меня, тебе занозу в череп…
– Размечтался. Тормози, правдист, – предупредил Мыльникова неловкий в развязности Свистоплясов, но уходить передумал.
Мыльников снова почесал спину карандашом, медленно (даже плавно) вернул карандаш на стол, откашлялся и начал:
– Ты же ведь сам понимаешь, что книга твоя – вторая – сено легкое, но для многолетнего исследования – слишком уж сухое… и заготовлено оно мужичком ленивым… в скирды не уложено, валяется размахоркой под навесом чуждой нам композиции. Навес этот – не мужичок ладил русский, а американский прихвостень Марик Крибуш.
– Не можешь ты без идеологических насилий, Мыльников. Твои сатирические пробежки, подвохи эти вечные, не имеют никакого отношения к объективной картине мира…
– И это я говорю с ученым?! Да ее вообще нет, картины этой объективной. Есть только государства – границы и интересы. Ты чего придуриваешься сам-то?
Свистоплясов вдруг заволновался, как трудновоспитуемый подросток, читающий у школьной доски монолог Фамусова (или Чацкого). Уходя в шутку – слишком торопливо, он сказал:
– Текст написан неряшливо, сам знаю. Вижу все свои ошибки, надеюсь на переиздание – в скором времени, спасибо за рецензию, я пошел. Иначе, Мыльников, быть меж нами мордобою. Привратники ваши университетские начали этот темный дивертисмент – мы с тобой, я уверен, запросто его продолжим.
Мыльников замотал головой, засмеялся (снова – широким ртом) и продолжил:
– Самый главный недостаток вашего совместного с Крибушем труда – его вторичность. Цитат вы собрали много, развернули справочный аппарат, на примечаниях выложились по полной, а читаешь книгу вашу и понимаешь – очередная пое...нь. Про шероховатости культурных взаимопроникновений. Ну вот о чем ты думал, когда два года своей жизни на эту книгу потратил? Лучше бы ты на сеновале по выходным полеживал, а в будние дни – детей с женой делал.
– Ты советы для себя прибереги. И для жены своей, прости конечно.
– У меня с этим все в порядке. У меня – четверо. Ты же знаешь…
Тут Мыльников выдержал паузу и вздохнул:
– Пятого ждем. Не дождемся. Теща приедет из Сочи – поможет с воспитанием младенца. Она у нас врач-педиатр. На пенсии. Уважаемая женщина – младенцы трепещут, я благоговею. Знаешь, как я ее называю? Моя вторая маман.
– А она тебя как? – спросил Свистоплясов.
– Что?
– Теща как тебя называет? Небось, по имени-отчеству?
Мыльников замолчал, быстро перебирая в памяти позывные второй маман. Сердясь, она называла его так, что и в печать не пустишь. Не раскрывая всех тещиных позывных, трехбуквенных и длиннее, Мыльников решил обобщить.
– Интимно, – сказал он.
– Понятно. Знаешь, Мыльников, я тебя тоже – интимно. Клянусь. Сейчас назову.
Мыльников развел руками:
– От тебя я благодарности не ждал. И вообще… Мое дело маленькое – я отраженец ваших несчастий. Вы создатели, я – ваше зеркало, вы коробок, я спичка. Как вы написали, так я и прочитал. Напишешь лучше, будет тебе и рецензия с азартом. Конечно, можно поковыряться и достать из вашей «Культуры концепций» такие перлы, что здесь – у нас, в нашей российской жесткой матрице, – многие ученые мужи прижмут ласты к заднице… не-мед-лен-но. И кто-нибудь из них, кончаясь в страшных муках, навешает вам с Мариком Крибушем таких отчетливых характеристик, что я тебя уже в ГРУ позвать не смогу. Я старших уважаю. С ровесниками, заметь, предпочитаю не ссориться. Вот тебя, ты не поверишь, даже люблю. Поэтому так. Понимаешь? Нет? Объясняю. Самая лучшая рецензия – это скрупулезное изложение прочитанного, в котором нет обобщений, критики и оценок «отлично», а значит – нет вызова. Ни к какой вызывающей концепции такую рецензию, слава богу, не пристрочишь.
Свистоплясов встал, аккуратно придвинул стул, на котором только что сидел, к бледно-желтой стене кабинета Мыльникова. Потом посмотрел прямо перед собой. На стене висел знакомый ему советский плакат. На нем довольный человек в добротном сером пальто и шапке-ушанке, отоварившись за рубли, нес из магазина большие свертки. Плакат спрашивал: «Кому достанется национальный доход?» и отвечал – мелким шрифтом: «В капиталистических странах львиная доля – эксплуататорам». И крупным: «В СССР – трудящимся». Зачем-то внимательно изучив плакат, Свистоплясов высказался загадочно.
– На сегодня – ноль, – сказал он и, не попрощавшись, вышел из кабинета Мыльникова.
– Ну ноль, ну ничего. Так это сегодня. Из-за бабы всё – и ноль… и хляби небесные, – объяснял ушедшему Свистоплясову Мыльников.