m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Царапина

Царапина

Сегодня Диме Суздальскому позвонила Наташа Суслова. Сколько же они не виделись? Дима не помнил точно: может, лет пять?
– Хотела тебе позвонить… еще этой весной, – говорила Наташа.
Дима молчал, проигрывая их с Наташей вероятную и ненужную встречу. От этого злого проигрыша, не сулящего ничего хорошего, он испугался.
– Давай увидимся, что ли? – предложил он.
– Когда? – спросила Наташа.
– И где? – спросил ее Дима.
– Ты приедешь ко мне на дачу, – предложила Наташа. – Я тебя приглашаю. Гошка нам не помешает?
– Да нет, – ответил Дима и спросил:
– Как он?
– За садом ухаживает… сад – не узнаешь: кусты аккуратные, яблони – тоже. Ни одной сухой ветки…

***
Договорились, Дима приедет в субботу. Закончив разговор с Наташей, он подумал: «Куплю торт». И, взявшись за редактуру чужой рукописи, подброшенной ему приятелем для заработка, сказал сам себе: «Если вообще поеду…»
Он слышал про Наташины прошлогодние беды. Фотограф Раковский, их общий с Наташей знакомый, сообщил Диме, глядя в бокал с шампанским (дело было на презентации фотоальбома Раковского):
– У Сусловой Суслов умер.
– С чего бы это? – спросил Дима.
– Сердце, – сказал Раковский.
– Как она? – продолжил разговор Дима.
Раковский пожал плечами:
– Ее не поймешь.
– Это точно, – согласился с Раковским Дима.
Раковский, улыбнувшись проходившим мимо сорокалетним обреченным красавицам, выпил шампанское.
– Да, – сказал он, – талантливый был Суслов. Ему бы другую женщину, так воплотился бы по полной. Но он же порядочный… был. Суслову бросить не мог… из-за сына-аутиста. Так судьба, значит, сложилась: не разбежишься особенно. Хотя я, честно если, разбежался бы так, что только она меня и видела.
– Мы про себя ничего не знаем, за другими зачем-то подглядываем, – презирая самого себя за назидательность, сказал Дима.
Раковский усмехнулся:
– Не заживает рана твоя?
– Да какая там рана… царапина, – соврал Дима.
Раковский сделался вдруг бестактным. Он взял со стола темную бутылку, посмотрел, прищурясь, на ее бок. Наполняя свой бокал остатками шампанского, Раковский сказал:
– Ага... Я помню, как ты в мастерской у Шестова метался. Жена Шестова, кстати, тоже до сих пор вспоминает. Две, говорит, бутылки выпил, а то и три. Угораздило же тебя тогда в такой сюжетец нелестный вмешаться…

***
Сюжетец, в который когда-то вмешался Дима Суздальский, действительно был так себе. Не его это был сюжетец, как выяснилось впоследствии и довольно быстро. Какие здесь могут быть оправдания? Ну, например, такие: пять лет назад он еще не видел себя постаревшим и трудолюбивым во всем. Он был напряженным и, как ему казалось теперь, чудовищно безалаберным. Дурным.
Сегодня всё у Суздальского тихо спорится: и профессия редактора заработок приносит, и дома – лучше не бывает. Ремонт сделан, жена к дочери в Испанию уехала. Приезжает иногда, о внучке рассказывает. И скучает Дима по жене, и по дочке – тоже. И старается он – ради семьи. Тихо живет. Без всплесков. О прошлом не вспоминает: дурной был, но как-то ведь выкрутился, выстоял и не поддался. Суздальский, похоже, собой гордился…

***
Бросив редактуру чужой рукописи, он мысленно воскресил Суслова, мужа Наташи. Веселый был человек. Раковский прав: и художник – талантливый. За славой не гонялся. Она сама к нему приходила... иногда. Той весной, когда Дима впутался в чужой сюжетец, Суслов иллюстрировал сборник стихотворений Эдгара По.
Жена Суслова, Наташа, говорила Диме:
– Гошка у матери моей сейчас. Суслов уехал на дачу. До вторника его не будет. Сроки поджимают. Из издательства вчера звонили. Требуют последнюю иллюстрацию к «Романсу» По. Ты помнишь эти стихи?
Дима стихов не помнил, но ему нравился Наташин голос, с оттенком жалости к их общей студенческой молодости. Как-то проворонили они друг друга. Не разглядели. Так во всяком случае казалось Диме Суздальскому, когда он слышал Наташин голос.
– Напомни, про что стихи? – попросил он Наташу, не признаваясь, что стихов По знает мало. Только «Ворона» в переводе Зенкевича. И всё.
Она напомнила:
– О наблюдении за мелодией, которая порхает у озера, на ветке даже сидит. Ты наблюдаешь за этим порханием – недетским взглядом. И понимаешь: «тешиться мечтой беспечной» сил уже нет. Но и оказаться от нее – не преступление. Напряжение сердца из песни не выкинешь.
Так, в изложении Наташи Сусловой, Дима познакомился с «Романсом». А потом он поехал к Сусловым домой, решив: это хорошо, что она меня не ждет. Спонтанно – даже лучше.
Он потоптался у двери и позвонил. Услышал, как Наташа подходит к двери, говоря:
– Иду… иду… открываю.
Увидев ее в длинном платье, мятом и с бледным рисунком, -- домашнем, Дима нерешительно сказал:
– Хватит…
И, дернувшись к Наташе правой рукой, левой сам закрыл дверь…
Поздно вечером зазвонил Наташин телефон. Она попросила Диму:
– Иди пожалуйста на кухню. Кофе в зеленом пакете. Свари.
Суздальский пошел на кухню. Он варил кофе и прислушивался к самому себе. «Я – рыхлый и трусливый, а она – невинная какая-то слишком», – думал он.
Кофе был сварен и остывал. Суздальский сидел за квадратным пустым столом и нервничал: слишком затянулся Наташин разговор с мужем. В том, что Сусловой звонил Суслов, он был уверен. Дима вздрогнул, когда Наташа появилась в дверном проеме – в растянутом свитере, в джинсах и в шерстяных полосатых носках. И сразу заговорила:
– Мать моя звонила. У Гошки – слезы, плачет. С ним это бывает. Ему меня жалко. Понимаешь? Панически боится из дома выходить. Спрашивает: «Мама умерла?». Если меня рядом нет, это трагедия для Гошки.
– Мать твоя, наверное, может его как-то утешить? – спросил Дима.
Наташа покачала головой:
– Нет, в этом году – плохая весна. У Гошки – весны плохие, но через одну: за хорошей весной, она в прошлом году была, обязательно наступает плохая. Так он думает.
Наташа закурила. Суздальский чувствовал, что в нежности к Наташе он опустошился, но уходить не хотел. Почему? Он настойчиво добивался от этой женщины взаимности.
Он спросил:
– А у тебя в этом году – какая весна?
– У меня? У меня – хорошая, – сказала Суслова и, помедлив, добавила:
– Самая лучшая, наверное.
– Я позвоню тебе завтра, – обещал, уходя, Дима.
– Ну да, – согласилась Наташа.
Он не позвонил. На следующий день он поехал к Шестову.
В мастерской художника Шестова, как всегда, было весело: Раковский и Шестов, обнявшись, зашлись в чечетке. Сатирические прыжки означали, что на этот раз атмосфера в мастерской – исключительно неформальная.
– Свободный танец индустриального города! Только для своих, – сказал, пускаясь в пляс, слегка захмелевший Раковский. Женщины смеялись, жена Шестова говорила, открывая банку маслин:
– Братья Гусаковы, учтите… за вами наблюдает вся просвещенная нация.
– А мы плевали-с! – пыхтя, кричал Раковский.
– Суслов на даче, прийти не смог, – сказал Суздальскому какой-то малознакомый бородач.
– Что? – спросил Дима.
– Был бы третьим, как обычно… ну, чечеточником, – ответил бородач и посмотрел на часы.
В этот вечер Суздальский пил до тех пор, пока не напился. Ему постелили на диване…

***
Оторвавшись от окна, Дима Суздальский, с тоской глядя на чужую рукопись, зевнул. «Подремлю-ка я часок», – решил он. До выходных еще три дня. «И никуда я, конечно, не поеду. Еще и с тортом», – закрывая глаза, сказал сам себе Суздальский. И заснул.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Театральный роман

    Еще одна неделя, даже больше, самоизоляции. Отчет начну с сегодняшнего дождя. Дождь шел почти весь день. Проснулась я поздно, около полудня,…

  • Ищите женщину

    Возможно, вы ее найдете.

  • "Охранная грамота" в субботу

    Вчера отметили с сыном мой день рождения. Индейкой в брусничном соусе. Баклажанами, гранатовыми зернами. Надо, надо иногда... стремиться к застолью.…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments