?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Царапина
m_v_dmitrieva
Царапина

Сегодня Диме Суздальскому позвонила Наташа Суслова. Сколько же они не виделись? Дима не помнил точно: может, лет пять?
– Хотела тебе позвонить… еще этой весной, – говорила Наташа.
Дима молчал, проигрывая их с Наташей вероятную и ненужную встречу. От этого злого проигрыша, не сулящего ничего хорошего, он испугался.
– Давай увидимся, что ли? – предложил он.
– Когда? – спросила Наташа.
– И где? – спросил ее Дима.
– Ты приедешь ко мне на дачу, – предложила Наташа. – Я тебя приглашаю. Гошка нам не помешает?
– Да нет, – ответил Дима и спросил:
– Как он?
– За садом ухаживает… сад – не узнаешь: кусты аккуратные, яблони – тоже. Ни одной сухой ветки…

***
Договорились, Дима приедет в субботу. Закончив разговор с Наташей, он подумал: «Куплю торт». И, взявшись за редактуру чужой рукописи, подброшенной ему приятелем для заработка, сказал сам себе: «Если вообще поеду…»
Он слышал про Наташины прошлогодние беды. Фотограф Раковский, их общий с Наташей знакомый, сообщил Диме, глядя в бокал с шампанским (дело было на презентации фотоальбома Раковского):
– У Сусловой Суслов умер.
– С чего бы это? – спросил Дима.
– Сердце, – сказал Раковский.
– Как она? – продолжил разговор Дима.
Раковский пожал плечами:
– Ее не поймешь.
– Это точно, – согласился с Раковским Дима.
Раковский, улыбнувшись проходившим мимо сорокалетним обреченным красавицам, выпил шампанское.
– Да, – сказал он, – талантливый был Суслов. Ему бы другую женщину, так воплотился бы по полной. Но он же порядочный… был. Суслову бросить не мог… из-за сына-аутиста. Так судьба, значит, сложилась: не разбежишься особенно. Хотя я, честно если, разбежался бы так, что только она меня и видела.
– Мы про себя ничего не знаем, за другими зачем-то подглядываем, – презирая самого себя за назидательность, сказал Дима.
Раковский усмехнулся:
– Не заживает рана твоя?
– Да какая там рана… царапина, – соврал Дима.
Раковский сделался вдруг бестактным. Он взял со стола темную бутылку, посмотрел, прищурясь, на ее бок. Наполняя свой бокал остатками шампанского, Раковский сказал:
– Ага... Я помню, как ты в мастерской у Шестова метался. Жена Шестова, кстати, тоже до сих пор вспоминает. Две, говорит, бутылки выпил, а то и три. Угораздило же тебя тогда в такой сюжетец нелестный вмешаться…

***
Сюжетец, в который когда-то вмешался Дима Суздальский, действительно был так себе. Не его это был сюжетец, как выяснилось впоследствии и довольно быстро. Какие здесь могут быть оправдания? Ну, например, такие: пять лет назад он еще не видел себя постаревшим и трудолюбивым во всем. Он был напряженным и, как ему казалось теперь, чудовищно безалаберным. Дурным.
Сегодня всё у Суздальского тихо спорится: и профессия редактора заработок приносит, и дома – лучше не бывает. Ремонт сделан, жена к дочери в Испанию уехала. Приезжает иногда, о внучке рассказывает. И скучает Дима по жене, и по дочке – тоже. И старается он – ради семьи. Тихо живет. Без всплесков. О прошлом не вспоминает: дурной был, но как-то ведь выкрутился, выстоял и не поддался. Суздальский, похоже, собой гордился…

***
Бросив редактуру чужой рукописи, он мысленно воскресил Суслова, мужа Наташи. Веселый был человек. Раковский прав: и художник – талантливый. За славой не гонялся. Она сама к нему приходила... иногда. Той весной, когда Дима впутался в чужой сюжетец, Суслов иллюстрировал сборник стихотворений Эдгара По.
Жена Суслова, Наташа, говорила Диме:
– Гошка у матери моей сейчас. Суслов уехал на дачу. До вторника его не будет. Сроки поджимают. Из издательства вчера звонили. Требуют последнюю иллюстрацию к «Романсу» По. Ты помнишь эти стихи?
Дима стихов не помнил, но ему нравился Наташин голос, с оттенком жалости к их общей студенческой молодости. Как-то проворонили они друг друга. Не разглядели. Так во всяком случае казалось Диме Суздальскому, когда он слышал Наташин голос.
– Напомни, про что стихи? – попросил он Наташу, не признаваясь, что стихов По знает мало. Только «Ворона» в переводе Зенкевича. И всё.
Она напомнила:
– О наблюдении за мелодией, которая порхает у озера, на ветке даже сидит. Ты наблюдаешь за этим порханием – недетским взглядом. И понимаешь: «тешиться мечтой беспечной» сил уже нет. Но и оказаться от нее – не преступление. Напряжение сердца из песни не выкинешь.
Так, в изложении Наташи Сусловой, Дима познакомился с «Романсом». А потом он поехал к Сусловым домой, решив: это хорошо, что она меня не ждет. Спонтанно – даже лучше.
Он потоптался у двери и позвонил. Услышал, как Наташа подходит к двери, говоря:
– Иду… иду… открываю.
Увидев ее в длинном платье, мятом и с бледным рисунком, -- домашнем, Дима нерешительно сказал:
– Хватит…
И, дернувшись к Наташе правой рукой, левой сам закрыл дверь…
Поздно вечером зазвонил Наташин телефон. Она попросила Диму:
– Иди пожалуйста на кухню. Кофе в зеленом пакете. Свари.
Суздальский пошел на кухню. Он варил кофе и прислушивался к самому себе. «Я – рыхлый и трусливый, а она – невинная какая-то слишком», – думал он.
Кофе был сварен и остывал. Суздальский сидел за квадратным пустым столом и нервничал: слишком затянулся Наташин разговор с мужем. В том, что Сусловой звонил Суслов, он был уверен. Дима вздрогнул, когда Наташа появилась в дверном проеме – в растянутом свитере, в джинсах и в шерстяных полосатых носках. И сразу заговорила:
– Мать моя звонила. У Гошки – слезы, плачет. С ним это бывает. Ему меня жалко. Понимаешь? Панически боится из дома выходить. Спрашивает: «Мама умерла?». Если меня рядом нет, это трагедия для Гошки.
– Мать твоя, наверное, может его как-то утешить? – спросил Дима.
Наташа покачала головой:
– Нет, в этом году – плохая весна. У Гошки – весны плохие, но через одну: за хорошей весной, она в прошлом году была, обязательно наступает плохая. Так он думает.
Наташа закурила. Суздальский чувствовал, что в нежности к Наташе он опустошился, но уходить не хотел. Почему? Он настойчиво добивался от этой женщины взаимности.
Он спросил:
– А у тебя в этом году – какая весна?
– У меня? У меня – хорошая, – сказала Суслова и, помедлив, добавила:
– Самая лучшая, наверное.
– Я позвоню тебе завтра, – обещал, уходя, Дима.
– Ну да, – согласилась Наташа.
Он не позвонил. На следующий день он поехал к Шестову.
В мастерской художника Шестова, как всегда, было весело: Раковский и Шестов, обнявшись, зашлись в чечетке. Сатирические прыжки означали, что на этот раз атмосфера в мастерской – исключительно неформальная.
– Свободный танец индустриального города! Только для своих, – сказал, пускаясь в пляс, слегка захмелевший Раковский. Женщины смеялись, жена Шестова говорила, открывая банку маслин:
– Братья Гусаковы, учтите… за вами наблюдает вся просвещенная нация.
– А мы плевали-с! – пыхтя, кричал Раковский.
– Суслов на даче, прийти не смог, – сказал Суздальскому какой-то малознакомый бородач.
– Что? – спросил Дима.
– Был бы третьим, как обычно… ну, чечеточником, – ответил бородач и посмотрел на часы.
В этот вечер Суздальский пил до тех пор, пока не напился. Ему постелили на диване…

***
Оторвавшись от окна, Дима Суздальский, с тоской глядя на чужую рукопись, зевнул. «Подремлю-ка я часок», – решил он. До выходных еще три дня. «И никуда я, конечно, не поеду. Еще и с тортом», – закрывая глаза, сказал сам себе Суздальский. И заснул.