?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Серый
m_v_dmitrieva
Серый

У метро мы остановились. Мой друг, Иван Иванович Серый, покачиваясь, сказал:
– Я тебя не осуждаю.
– Принимается, – ответил я и приготовился прощаться.
– Дела? – спросил меня Иван Иванович.
Я кивнул.
– Еще по одной? – предложил мой друг.
Я согласился, хотя понимал: хватит уже и мне, и Ивану Ивановичу.

***
Спустя полгода с момента нашего с Иваном Ивановичем знакомства, я вспоминаю с удивлением: почему так получилось? У какой границы мы зачем-то сошлись? Ответа нет, но поиском его – вполне можно утешиться.

Теперь я почти уверен: мой интерес к Ивану Ивановичу закрепила таинственность его биографии, так удачно совпавшая с его именем. Серый был преподавателем университета, в котором работал Сашка Остроумцев, давний мой приятель. При этом, поговаривали, Иван Иванович одновременно служил в каком-то очень ответственном ведомстве. Он и сам, кажется, намекал мне не раз, что управляет – потихоньку и исподволь – не заблудшими душами, а, как он выражался, поехавшими мозгами. Само собой, не туда поехавшими.

Видимо, полгода назад я особенно нуждался в таком опекуне. В мозгах у меня тогда часто появлялась и стучала, мельтеша острыми копытцами, мысль: «Самозванец я, обыкновенный налетчик на словесность». Нет, не славы я хотел, я мечтал не нуждаться в свободном времени. Да и с душой у меня в то время было не все в порядке. Без людей, оставаясь один, я впадал в такое состояние, в котором женщины ревут белугой и обдумывают красивое самоубийство. В таком состоянии я брал с полки книгу и тут же раздражался – я уже читал ее, лет шесть, а то и семь назад. Стоит ли перечитывать? Может, махнуть в деревню? Или – с Любанькой опять сойтись… да уж, какая там, если честно, Любанька. Сначала – надо себя заново переиначить для жизни: таким, каков я есть, стареющим невыясненным болваном, я быть отказываюсь. Не хочу.

Познакомились мы с Иваном Ивановичем как бы случайно, на конференции в университете. Или почти на ней. Я пришел послушать, как давний мой приятель Сашка Остроумцев рассказывает про образно-смысловую традицию русского пятистопного анапеста. До конференц-зала, в котором, борясь с вежливым отчуждением коллег-филологов (каждый из них на пятистопном анапесте – сенбернара скушал), Сашка Остроумцев плел свои залихватские вязи, я так и не дошел.
В темном углу университетского коридора я увидел крупную фигуру, сидящую на подоконнике. Незнакомец, так мне показалось, сам себе опостылел. Но, из-за космических четких задач, сдаваться никак не хотел. Это упорство в его крупной фигуре тоже читалось. Увидев меня, он как-то спружинился весь. При этом широкое его лицо выражало искреннюю заинтересованность в незнакомом ему человеке. Я мысленно ему улыбнулся, этого оказалось достаточно.

Человек немедленно вскочил и, сокращая расстояние своей вытянутой правой рукой, подлетел ко мне. Левой он придерживал сумку, в которой, я почему-то сразу это понял, был коньяк. «Пять звездочек», – подумал я и, как выяснилось впоследствии, ошибся. Звездочек на бутылке оказалось всего три.

Коньяк, язвивший нас предвкушением головной боли, мы с Иваном Ивановичем Серым (а это был он), пили в пустой университетской аудитории. О чем мы, сразу перейдя на ты, говорили? О самых простых, казалось бы, вещах. Например, для чего нужны женщины? Иван Иванович утверждал, что женщины нужны исключительно для продолжения рода.
– Они для того и существуют, в первую и во всякую очередь… – утверждал Иван Иванович.
– Ты женат? – спросил я.
– Да, – ответил Иван Иванович и лицо его вдруг сделалось торжественным и одновременно никому не нужным, оно потерялось в идейном бездействии. «Как щит без омоновца», – подумал я и спросил:
– Ты жену любишь?
– Люблю. За детей. Во-первых. У нас двое. Во-вторых, за то, что работает всегда по часам. Ни разу на работу не опоздала, – ответил Иван Иванович.
Глаза мои встретились с его глазами, и я увидел в них тяжесть своих должностных грехов. Я, бывало, опаздывал на работу, при этом я работал в выходные дни. И ночью. Жалкие оправдания у меня. Государство никому не прощает нарушение коллективного режима. В этом я в очередной раз убедился, глядя в мутно-жесткие глаза Серого.

Я решил перевести разговор на другую тему. Меня внезапно охватил искренний задор, и я не стал ему сопротивляться. Иван Иванович тоже – нечаянно повеселел.
– У меня тут случай был, – сказал он. – Я с одним поэтом говорил про гениальность. Он Есенина не любит, а ты?
– Были и поталантливее поэты, – сознался я.
Серый хохотнул и посмотрел на меня с восхищением (клянусь, никакой фальши!).
– Эх, – сказал он и наполнил наши белые стаканы коньяком.
– За тебя, – сказал Иван Иванович и, хлебнув из стакана, закусил трехзвездочное тепло шоколадкой. Шоколадка, вслед за коньяком и белыми стаканами, появилась из сумки Ивана Ивановича и теперь лежала между нами на серебре фольги.
Я тоже выпил, заметив про себя, что Иван Иванович – есть воплощение абсолютного одиночества без бога. А заметив, тут же захотел рассказать Ивану Ивановичу про то, как мне жаль всех умерших моих друзей. Особенно жаль Любанькину мать, которая мечтала, чтобы мы с Любанькой, как Чехов, поехали на Сахалин. «Не надо скучать», – говорила она нам, видя, что наш роман не клеится, хотя мог бы. Добрая была женщина.
Серый, мгновенно перескочив через мои сентиментальные порывы, спросил:
– Но иерархия? Или ты думаешь, ее нет? Первый ряд в литературе, второй, третий… есть же такое деление? Оно откуда-то взялось?
Я, чувствуя, что пьянею, взвился:
– Платонов с точки зрения современников был неудачником, его мало кто ценил. Никто не думал при жизни Платонова, что он – гений. Почти никто. Иные, кто посообразительней, видимо, сложно мучаясь, гнали от себя эту мысль. С ней трудно жить. Лучше на потомков всю ответственность свалить: они, мол, рассудят.
– Правильно, – согласился Иван Иванович, – именно в будущем все определяется, а в настоящем – формируется.
– Помнишь, как у Платонова в «Ювенильном море» люди в тыквах жили? Умрищев этим печально гордился, – не имея сил противостоять воспоминаниям о платоновских тыквах, сказал я.
– Не читал, – сказал Серый.
– Как? – удивился я.
Мне показалось, что мой собеседник хорошо скрывает от меня свою безграничную начитанность. Я даже немного обиделся и тут… дверь университетской аудитории скрипнула…

– А! Здравствуйте! Проходите! Не бойтесь! – закричал Иван Иванович.
Уронив шоколадку, он вскочил и побежал к открывшейся двери. В коридоре, глядя на Ивана Ивановича глазами, полными ужаса, стояла девушка, похожая на привидение (хорошо очерченное светом университетских массивных люстр).
– Как вас зовут? – слегка дотронувшись до локтя девушки указательным пальцем, спросил Серый.
Девушка-привидение сказала тихо:
– Жасмин Терекутова.
– Заочница? Угадал? Какой курс? – интересовался, радуясь, Иван Иванович.
– Третий.
– Уже. Ничего себе, третий! – восхитился Серый и, повернувшись ко мне, крикнул:
– Уже третий!
– О! – отозвался я, чтобы поддержать Ивана Ивановича на его театре.
– А мы здесь, видите, с другом о литературе беседуем… о Есенине спорим… вы любите Есенина?
– Да… – прошептала девушка и добавила, я едва расслышал, совсем тихо:
– Я на зачет… к Соколовой… в тридцать шестую аудиторию.
– Так это на третьем этаже! Хотите, я вас провожу? – предложил, не переставая радоваться, Иван Иванович.
– Спасибо, я найду… дойду… – пообещала студентка.
– Не сомневаюсь! Именно вы – найдете непременно, тридцать шестая, до свидания! – кричал, кланяясь в пояс уходящему привидению, Серый.
Проводив Жасмин Терекутову, Иван Иванович, оставив дверь в аудиторию открытой, вернулся к нашей беседе.
– Ты ее знаешь? – спросил я.
– Не помню, знаю или нет. Фамилия знакомая, – сказал он.
Я все еще подозревал Ивана Ивановича в упрощении самого себя и решил вернуть нашу беседу к Платонову и к женщинам -- заодно.
– Платонов говорил про свою жену так: глупа и красива, как ангел…
Мой собеседник рассмеялся. На этот раз – искренне, я это сразу определил.
– Надо познакомиться с Платоновым, – сказал он.
Коньяк мы почти допили.
В сумке у Ивана Ивановича зажужжал мобильный.
– Мне пора, надо бежать… обязательства нас не отпускают и правильно делают, – разливая последнее трехзвездочное тепло по белым стаканам, подытожил нашу первую встречу Серый.
– У меня день рождения через две недели. Приходи, – пригласил я его.
– Буду рад. Спасибо за приглашение, – сказал, прижимая руки к груди, Иван Иванович.
– Я почему-то про бога хочу тебя спросить. Ты же в него не веришь? – спросил я.
Серый на секунду задумался и сказал:
-- Я его ищу.
Из аудитории мы вышли вместе, вместе спустились к университетской проходной. На улице Иван Иванович слегка обнял меня за плечи и снова поблагодарил:
– Спасибо за приглашение, друг…
Он шел по улице, остывающей в предчувствии ночной жизни, точнее – не шел, а вышагивал осторожно: походкой человека, крепко озадаченного собственной временной нестабильностью.

– Ты с ним пил? – услышал я за своей спиной голос Сашки Остроумцева.
– Вот познакомились, поговорили, – ответил я.
Нет, я не чувствовал себя виноватым перед Остроумцевым. Да и он меня таковым не считал. Мы оба знали: дружбе филологические конференции – не помеха. Тем более, образно-смысловые традиции русского пятистопного анапеста.
– Не всем наш Иван Иванович нравится, – осторожно начал Остроумцев. – Говорят, он из ведомства на три буквы. На них… одним словом, ты понимаешь.
– Хочется иногда верить себе подобному, наплевав на то, что там, за нашей спиной, происходит. Да и происходит ли? А? Вот я не знаю, – философствовал я.
– Иногда – хочется, а иногда – приходится, – заметил, погрустнев, Остроумцев.
– Ты чего? – удивился я.
Бродивший во мне коньяк, толкал меня на путь вечной любви… всех ко всем.
– Улица – хороша… – начал я примирительно.
– Дура твоя улица, всех принимает, – ответил Остроумцев.
Мы молча перешли на другую сторону дуры-улицы. На той стороне светилась вывеска – «Бар. Танцы. Бар».