?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Когда-нибудь
m_v_dmitrieva
Когда-нибудь

У драматурга Коли Нахрапкина вчера случилось несчастье: его предал единственный друг – проверенный годами Витя Скоболевский, с которым Коля когда-то вместе учился в университете. Сегодня Нахрапкина заели воспоминания о предательстве.

Он не мог понять: как же так получилось, что друга у него теперь нет. А ведь он привык думать, что есть. Из-за этой дружбы, длившейся много лет, Нахрапкин многое прощал себе и другим. Даже самого последнего подлеца он в конце концов видел не подлецом, а всего лишь опустошенным человеком.

Дружба согревала его, учила выносливости. Бывало, неприятность въедалась в жизнь Коли Нахрапкина: он переживал ее, держась за внимание Скоболевского, всегда готового выслушать, понять. Даже когда они долго, по нескольку месяцев, не виделись, Коля знал: где-то на другой окраине города живет друг, отзывчивый неудачник Витя Скоболевский. Живет бедно, в своей обшарпанной однокомнатной клетушке. И теперь живет, но совсем другой Витя – чужой, уже не отзывчивый.

***
У Нахрапкина с утра ныло под ребрами: он маялся, бродя по квартире. Черные мысли ползли по плечам, по спине. Нахрапкин физически ощущал, как тяжел этот черный паводок: вся бренная Колина оболочка, казалось, разваливалась на части. Пьеса Нахрапкина «Случай в гостинице», напечатанная в свежем номере журнала «Занавес», никак не могла исправить положение.

Еще вчера он радовался: пьеса получилась крепкой, энергичной. Комедия: в гостиничном номере – он, она и еще один он, богатый, старый и деловой, умирающий внезапно от передозировки снотворного. Ни одной лишней реплики – всё подогнано в образы, слова не мельтешат: без акынства и муторного жизнеподобия журчит в названных декорациях-ремарках юмор страстей человеческих. Сегодня же от «Случая в гостинице» Колю тошнило. Зачем? Кому?

Драматургом Нахрапкин был профессиональным, давно занимался сочинением пьес. Он, имея на то все основания, считал себя если не лучшим среди равных, то во всяком случае уверенным мастером. Но кто, кроме самого Коли и его матери, мог это подтвердить? Окружение? Коллеги? Бояре, как известно, подумали и пошли вон…

Нахрапкин сел на стул и, обхватив голову руками, уныло заметался в поисках признания. Кто считал его мастером? Нет таких. Может быть, если собрать по крохам оттенки всех застолий, таковым его считала безумная Света Валентинова, мечтавшая вслух – заело её на старости лет – о новой породе любовников: «Не вывели еще таких, чтобы молчали… всё говорят, всё врут… зачем? Один ты, Колюшка, дружить умеешь». А сама-то, язык за зубами не держится уже. На прошлой неделе зачем-то выпалила жене очеркиста Синюхина: «Жил бы со мной твой чекист-очеркист Синюха, отравился бы давно… всем радость». Света, Света, кому ты такая нужна…

***
Авторитет Светы Валентиновой в писательской среде был не слишком высок: в последнее время она много пила и слишком явно, не стесняясь писательских жен, презирала их мужей. Так что ей, бедной, еще оставалось? Защитная реакция в знакомых пределах. Короткий бабий век. Семьи нет, все говорит, все чешет и мелет… идиотка.

Нет, Нахрапкин ей не верил. Не только потому, что Валентинова, как она сама выражалась, самого Самуила Геннадьевича Изоппо-Такова, маститого театроведа, без штанов видала. Не в штанах дело.

Дело в том, что Коля ничего хорошего о Светкиных пьесах сказать не мог. Плохие Валентинова писала пьесы. Печатали их редко – из жалости или из благодарности за «ночные передержки». Такими словами Светка обозначала кратковременное присутствие в ее жизни какого-нибудь заблудившегося в ночных посиделках литератора.

***
Хватит о Светке мечтать… не к добру это. Можно, конечно, сейчас пойти к ней, прихватив чего-нибудь выпить и закусить, но потом голова будет болеть… не надо. Кроме того, Колин «Случай в гостинице» напечатали рядом с мудацким «Снеговиком» Валентиновой.

Светкина пьеса – если верить рекомендации «Занавеса» – предназначена для постановки в экспериментальном театре. Пересыпанная частушками на зимнюю тему, она имеет подзаголовок: «Новогодняя сатира для скоморохов и детей». Среди действующих лиц Светка вывела одноглазого деда-баяниста, который, «тренькая на балалайке и подмигивая единственным глазом», начинает пьесу бездарной – до изморози в коленях – частушкой:
Снеговик, башка пустая,
Береги морковку!
Полетим мы на Луну –
Сделаем стыковку!
Света, старушка-процентщица, туши, милая, свет.

От такого соседства «Случай в гостинице» не выигрывал, наоборот: откровенная беспомощность «Снеговика» как бы продолжалась, принимая формы пустого мастерства, в Колиной пьесе. «Вечная стыковка с морковкой», – думал, терзаясь от одиночества, Нахрапкин.

«Надо поехать в любое место. Вот так просто сесть в электричку и поехать, не думая, не жалея, не понимая ни-че-го», – говорил сам себе Коля. Надев мягкую куртку и намотав на шею мягкий серый шарф, он вышел из квартиры.
Почти два часа драматург Нахрапкин ехал в вагоне электрички. Ехал, пока не приехал в Коломну. Шестой десяток разменял недавно москвич Коля, а в Коломне до сих пор не был.

***
Коля стоял на коломенском привокзальном пятачке. Он слышал, как у таксиста в кармане колокольным звоном зазвонил мобильный, как шумел ветер, разнося над городом вороньи интимные разговоры и голос диспетчера: «По второму состав. По второму..."

Нахрапкин, утомленный потерей дружбы, ослаб: его знобило. Он уже почти жалел, что не смог пережить этот день в тепле своей квартиры. Кремль и фасадные остатки старой Коломны его не волновали. Потому и от вокзала он ушел недалеко.

Остановившись около стоявших друг напротив друга типовых пятиэтажных домов, Нахрапкин вдруг вспомнил темные, чуть скошенные к переносице, глаза Жанны Эбютерн, жены художника Модильяни; ее узкое лицо на длинной золотой шее. Портрет Жанны – золотое лицо в накидке из волос и золотая теплая шея – он любил с детства… Когда мать рассказала ему печальную историю о жене Модильяни, кратко («беременная выбросилась из окна, в январе 20-го года»), подросток Коля плакал, жалея, что нет машины времени, а то он непременно сумел бы спасти эту красивую шею и эти глаза… он бы смог… смог.

Шепча зачем-то детское заклинание: «Смог… смог», Нахрапкин подошел к скамейке и уже почти было сел на нее, но тут он сначала увидел Свету Валентинову, а потом и услышал:
– А ты зачем здесь?
– Привет, – сказал Нахрапкин.

Валентинова, закутанная в синий платок с черной, свалявшейся от долгого хранения в неизвестных миру запасниках, бахромой, сидела на скамейке и курила. На ногах у Светки были толстые носки и резиновые розовые тапочки.
– А ты? – спросил Коля.
Светка, не глядя на Колю, ответила, новым для Нахрапкина, ровным голосом:
– К матери приехала, она у меня в больнице сейчас. А я вот у нее в квартире, балкон на втором этаже, это материн… мать в реанимации, а я здесь пока… с котом. Простудилась еще, представляешь. Форточка в комнате не закрывается, перекосилась вся…

***
Коля сел на лавочку и достал свои сигареты. Куда-то поплыл окружающий его и Светку незатейливый дворовый пейзаж. Руки у Нахрапкина, пока он доставал сигарету и прикуривал, вдруг обрели – отдельное от всего Колиного образа – мужское благородство. Только руки жили сейчас. Глаза не видели, да и самого драматурга Нахрапкина, того, к которому все привыкли, и он сам привык, не существовало. Прошлого больше не существовало, настоящее – размякло.

– Я тоже еще покурю, – сказала Светка.

Нахрапкин, подсев ближе к Валентиновой, снова достал из кармана зажигалку.

– Ты Витю Скоболевского помнишь? – спросил он Светку.
Светка задумалась. Лицо ее сейчас не было комичным и старым, каким он его знал уже лет тридцать и презирал, считая лицо Валентиновой переваренным системой материалом, отходным лицом, состоящим из вранья и погонь за чужими грехами. Сейчас оно было вечным и, без косметики, молодым.

– Помнишь? На втором курсе к нам пришел, перевелся с философского… его Закрайнев еще привечал: говорил, что будет из Скоболевского настоящий писатель, ждите, мол, не сейчас, но скоро, ну? – переспросил Нахрапкин.
– Это он, когда Лидка Вайно вышла замуж за дипломата, сказал: все равно она моя жена? Странный такой, все время с немытыми волосами ходил… Девки наши думали, что это он специально не мылся, чтобы его никто не охаживал… вспомнила, – призналась Светка.

***
– Мы же с ним друзья были, – напомнил Нахрапкин, – а теперь все… пшик от дружбы остался.
– Да… – равнодушно протянула Валентинова, – бывает…

Коля разгорячился:
– Он мне как брат был, понимаешь? А тут вчера… я к нему пришел, а он меня спрашивает: ты Лиду Вайно помнишь? Помню. Ничего была. Ножки. Глаза выразительные: посмотрела – и нет устоявших. Стремительная такая вся. Мол, я с вами не задержусь. Полет у меня высокий. Ну я ему отвечаю: помню ради тебя. Исключительно. Витька тут достает бутылку и говорит: давай, говорит, помянем ее, умерла от рака в Германии. Не спасли, говорит, жену мою. Я, конечно, …, привык к его сказочной жизни. Выпили. Потом еще. И меня понесло: не со зла, а из лучших побуждений, я же утешить его хотел. Какая она ему жена, он же с ней и не спал даже, да? Ни разу. Ну какая… говорю, Витька, жена. Ты меня извини, но ты свою жизнь, свой талант загубил ради химеры какой-то… ради когда-нибудь… но когда? Да никогда, ты хоть это понимаешь? Что ты все с ней, ты же… какая она тебе жена. Зачем?! А он вдруг мне говорит: я с вами пить не буду, уходите. И пьесу, говорит, свою, заберите. Поздравляю с публикацией в «Занавесе». Хорошая пьеса…
Светка улыбнулась и повторила:
– Хорошая пьеса. Это правда. Очень добротная.
– Про твою не буду говорить, прости, – выдохнул Нахрапкин.

Светка посмотрела на балкон и снова достала сигарету:
– А и не надо – про мою.

Снова ожили в мужском благородстве руки драматурга Нахрапкина. Светка прикурила, подавшись лицом к огню зажигалки.

Закурил и Коля. Выпустив изо рта первый дым, он сказал:
– Я считаю, это предательство. Она с ним не была, а мы с ним – сколько мы с ним… он у меня… я у него… когда… даже, …, предположим, я не прав, и не мне говорить о вечных этих сказках о том, как пришел мужчина к женщине… нет, просто увидел и присох к ней навсегда, но прости ты меня за это, Витя, и пойми, что я – другой… другой…
– Ты другой, Коля. Ты просто другой, – говорила, обнимая Нахрапкина, теплая и чужая ему женщина. И глаза у нее плакали о матери и смеялись о нас.