?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Вова, мы с тобой
m_v_dmitrieva
Вова, мы с тобой
(Аморальная история)

Я ученый малый, милая…

В. Маяковский

Никак не хотел отпускать Валю Савушкину Вова Пелепецкий. Целый год держал он ее в амурных сетях. А она все просилась на волю, металась, бедная, и рвалась. Намучилась Валя за этот год. Как говорится, хлебнула мороки из нечистого колодца. Не избежала женщина подлой изобретательности судьбы. Изнутри надорвалась. Снаружи тоже, надо сказать, так себе стала. Заострилась вся, измельчала. Потом и вовсе пропала: была и нет. Изнемогла её внешность в утробе общества, стушевалась Валина надежда среди причудливого общественного коварства. А кто же виноват? Отвечаю по порядку.

Вся сущность Валиных бед, по мнению некоторых ее знакомых, заключалась в Валиной излишней доверчивости. Исключительно простодушным человеком была Валя Савушкина. Согласен, такой и была. Жизнь, похоже, не учила ее, как всех: скачи да подпрыгивай, но за буйки, остроносая, не заплывай. Одним словом, живи легонько, гуляй тихонько. И не теряйся, а то подберут… да приобнимут так, что дышать забудешь.

Она как будто не для себя жила. Фитнесом не занималась, курила. Овощи, как многие в ее закатных годах, ради сохранения приятности лица не ела, спиртным уже не увлекалась. Раньше, думаю, давала в этом смысле всякого жару: принимала беленькую без закуси, натощак. Иначе откуда у нее такая приметная стройность фигуры и строгость лица? Зашибала Савушкина как следует, когда козочкой в столице скакала, к гадалке не ходи. А когда получила записку мудрости от невольно прожитых лет – лично в руки, тогда одумалась вся и к нам в городок, как ангел небесный, аккуратно спустилась. Пожить еще.

У нас Валя Савушкина только чай по вечерам в своей пыльной конторе пила. Пересчитывала Валя в нашем городском краеведческом музее барахло старинное, так как она научным сотрудником к нам в городок из столицы подъехала. Вечером с работы выйдет, нос свой острый задерет, и бежит, дробь мелкая, к автобусной остановке. Себя, значит, не видела и других не замечала.

Чего там, поплевывала Савушкина на общество, выражаясь фигурально. Оттого и громыхала ее так называемая любовь по всему нашему чудесному городку. Ладно бы скрипела тихо ночной свирелкой или, например, как кошка в теплом месте, урчала мелодично. Такие временные звуковые намеки можно хотя бы символически оправдать – с кем не бывает: ну попала бабенка в сети ловеласа Вовы Пелепецкого, насладилась кое-как фрагментом жизни этого коварного и безнравственного человека. После, как водится, поплакала, может, неделю, и пошла себе домой, в свою обычную прокуренную жизнь. А ловелас тоже при себе бы остался – целый весь и на себя похожий.

Остался бы в таком случае Вова Пелепецкий нашим родным мерзавцем, каким его в нашем городке всякий знает. Хоть у безутешной вдовы майора Поликарпова спросите. Хоть у матери ее, Музы Марксовны Бледнолицей. Да всякий вам скажет: сукин сын и отъявленный злодей по женской части наш Вольдемар Пелепецкий. Чистый сникерс: сладкий с виду, но с внезапным орехом внутри. Чуть не так закусил – прими надрыв организма.

Так нет, громыхало на весь мир Валино скучное чувство. Ширилось нестерпимо. Даже запашок ядовитый у него появился. Ночные улицы застилал. Те, кто любит с открытой форточкой спать, его тут же унюхали. Ясное дело, взбудоражился постепенно наш городок. Пошли, значит, круги, завертелись крупные таланты… кидали и перекидывали они друг другу все недостатки Вали Савушкиной: мужа, говорят, в столице невниманием извела, сама травилась, в Сибирь ездила – волосатого мужика на счастье искать, но ее оттуда, разъяснив немедленно, собаками обложив, как зайца какого-нибудь, с удовольствием прогнали. Она ближе, смотрите, подобралась. В средней полосе, значит, рыщет. Орудует своей научной доверчивостью в наших веселых душах. Пострашнее ножа она, так получается, доверчивость эта. Факт.

Хуже разбитого грузовика неслась по дороге жизни Валина амурная история. В стороне никто не остался: каждый от себя, конечно, в этот любовный эпос что-то свое вложил. Даже сын соседа моего, Колька (шустрый малец), нацарапал у Валиной двери нехорошее слово на букву, значит, на бе. А как же? Что же? Кому режим строгий от рождения и до смертных тяжких былин, а кому – сплошной Купидон? Извините.

Само собой, мы сначала хотели по-доброму Савушкину мгновенно урезонить. Кое-кто из наших женщин немедленно, как только Пелепецкого у музейного теремка увидел, Вале тут же сказал: «Он тут всех в городе перебрал. Дурой-то не будь. На что надеешься? Ты скажи?» Не поняла Валя прямого намека. Даже рассердилась почему-то: идите, говорит, знаете куда… лучше отстаньте…

Слишком гордая, видите ли, Савушкина женщина. Сама хотела во всем разобраться. Так сколько же можно ждать? Месяц, второй, полгода, а потом и больше прошло, а у них с Вовкой всё не утихает богемный их порожняк. То там их видят, то здесь – в сквере городском, за ручки взявшись, прохлаждаются. А то вдруг раз и пропадут оба, как будто и не живут они в нашем городе, а только спят. Не шумит больше Вова Пелепецкий по городским кабакам. Не журчат вокруг него женские сказки, не клубится дамская красота. Отгородился ото всех наш мерзавец, словно жил-жил, да и замерз совсем.

Нет, братцы, коллектив не обманешь. Коллектив таких затянувшихся оборотов не любит. Он негодует и шипит, когда у него под носом такое немыслимое сочетание делается: когда ловелас, человек безнравственный и потому до всякой красоты отзывчивый, позволяет себе уклоняться от коллективных позывных. Из привычной обстановки – болеро по-быстрому – вдруг вон прыгает и начинает, маму кляня за свое рождение на свет божий, трагика из себя корчить. Туда-сюда начинает метаться – не от избытка жизни, а из-за внезапной душевной скособоченности. На главную роль, получается, уже претендует. Нехорошо.

Уж ты кем родился, тем и будь. Жизнь, как известно, это театр, а люди в нем отдельно существуют – каждый в своей роли мыкается. Порядок такой, не нами заведенный. Выпало тебе по невесть какому жребию ловеласом всякий день на сцене надрываться, вот и чеши по тексту, от образа не отступай.

Кто же в распределение ролей, к которому весь коллектив душой намертво прикипел, нежно так протиснулся и все нам здесь перемешал? Валя Савушкина. И потому мы, особо не сговариваясь, решили с Валей Савушкиной как следует разобраться. Поймите, братцы, тяжело коллективу жить в таком сюжетном беспорядке. Что же получается? Нескромное предчувствие уникальности отношений Вали Савушкиной и Вовы Пелепецкого примяло всю нашу пьесу. Кто теперь с кем?

С кем теперь вдова майора Поликарпова? Дулю одинокую ей вечер темный в корзине несет. Не ходит к ней теперь Вова Пелепецкий. И это разве справедливо? У вдовы только на занятия восточной акробатикой по шесть тысяч в неделю уходило. Бюджет по швам трещал. А зубы новые, я извиняюсь. А лекции на тему «От ревности к сексуальной гармонии»? Их у нас по вечерам Анастасия Моисеевна Капкан-Бобанская вела, в помещении театральной студии. Тоже, между прочим, не бесплатно. Ей, кандидату педагогических наук, думаете легко было всю эту мутотень психическую в эротическую энергию словесно преображать? Так кормиться же чем-то надо в нашем городке. Вот и кормилась до недавнего времени Капкан-Бобанская просвещением в рамках сексуальной гармонии и котов своих кормила, престарелого Ласика-калеку и кастрированного юного Баску. Из-за амуров Вовкиных кирдык настал благосостоянию Капкан-Бобанской, если не сказать хуже. На учительскую зарплату зажила с печалью в сердце достойная женщина. У Баски от дешевого корма совсем характер испортился: гадить стал котейка мордатый во все укромные домашние места. Что же, и у животного, если его дрянью всякой кормить, бывают протестные выражения.

А кто к ней на лекции ходил? Вдова майора Поликарпова. Нинка еще, из шестого дома. У Нинки шарма – на всех паяльщиков с лудильщиками хватит: спортсменка она, член спортивной секции и вообще красивая баба. Крепкая такая. Тоже, значит, Вовкой увлеклась, но нормально, без скучного этого дельтапланеризма на амурных высотах. Ради спортивного интереса и поддержания хорошего настроения. И такой же спортивной формы. Ну нравился ей бездушно фигурант Пелепецкий, а чего тут такого? Не все же такие ранимые, как Валя Савушкина. На лекции Нинка ходила исключительно из-за вдовы майора Поликарпова. Через интерес вдовы к вопросам интимной сферы Нинка все про Вовкины привычки потихоньку узнавала. Мечтала девка о земном веселье, время свое тратила. Основательно к делу подошла. Кто теперь ей это усердие возместит? Как же это я, чуть про маму не забыл.

Мама вдовы майора Поликарпова – Муза Марксовна Бледнолицая – в связи с нарушением Вовкой Пелепецким своих ролевых функций, тоже выпала из нашей пьесы. Не надо думать бегло, придержим коней, друзья. У Бледнолицей с Вовой Пелепецким никаких интимных оказий, надеюсь, не случалось. Муза Марксовна – почтенная дама округлых кровей, килограммов на сто, если от кресла оторвать, тянет. Она за кассой сидит в нашем продовольственном магазине. Обычно смурная сидит, а как увидит нашего ловеласа, принатужится вся в щекастой области, радуется безотчетно. Нравилось маме, как Пелепецкий на нее смотрел, когда за коньячком забегал. Лишила ее Савушкина этой невинной забавы. Целый год почти не ходил Вова в этот магазин за коньяком. Он в другой ходил, который на той стороне реки, у завода. В тени деревьев незаметно пробирался. Маленький такой магазинчик, видели может, неказистый с виду шалманчик? Держит его бывший работник угрозыска Захарий Петрович Болотов по прозвищу Пулька. У него нормальные люди в нашем городе коньяк не покупают. Животы берегут.

Я тоже пострадал. У меня приятель был веселый, Вольдемар-мерзавец, мы с ним международное положение регулярно затрагивали в пивной. На девичники, бывало, ходили, которые две студентки нашего железнодорожного колледжа у себя на съемной квартире устраивали. Хорошо мы с Вовой Пелепецким время проводили.

И закончилось наше время с появлением между Валей и Вовой натужной этой связи: не сходятся они и не расходятся. Она, значит, гордая, он тоже – тот еще физалис. Вцепился в Савушкину мертвой хваткой, от ревности стал сам не свой. Но и примять себя общим бытом не дает. Правильно, мужик свою свободу хранит, она ему всех баб на свете дороже. Я, братцы, исключительно его понимаю… На его я стороне.

Измучился наш Пелепецкий так, что стал ночами Валю мысленно караулить: где она? куда после работы двинулась? Но сам ни гу-гу: никаких шагов навстречу этим путам амурным не делает – в ловушку единственности и неповторимости его не заманишь, нет.

Пелепецкий Вале позвонит: «Ты дома?», «Дома», – отвечает Валя. Ну и хорошо. И всё, успокоится на время Вова. Валя, значит, дома. Одна.

Вова тоже дома один сидит, с Катей из Бостона по интернету переписывается, спрашивает: «А ты в чем сейчас?». «А я без ничего», – отвечает Катя из Бостона. «Весной где будешь?» – не отстает Вова. «Может, заеду к вам… может», – обещает Катя (у нее в нашем городке бабушка живет). «Увидимся?» – спрашивает Вова. «Там же?» – спрашивает Катя. «Да», – пишет ей Пелепецкий и ставит три восклицательных знака, а сам чувствует, что по Савушкиной скучает. До чего человек дошел. Но бдительности все же не потерял. Не съехались они с Савушкиной. Значит, прогноз в небесах нечеткий. Можно сказать, отсутствует прогноз в этом поединке любви. За это мы и ухватились.

Решили мы разбить этот аморальный союз. Чтобы вся наша пьеса, как прежде, плавно шла и нигде, понимаешь, не сбоила.

Знает Вова, что только того и ждет эта женщина, остроносая Валя Савушкина, чтобы он ей сдался. Эх, да сколько он таких повидал, видный парень наш, мотылек отпетый. Потому, решили мы, надо взять Пелепецкого за его больное место и, в целях пресечения натужных отношений, на это его унылое знание и давить. Всем коллективом (вдова майора Поликарпова сразу меня поддержала, с Нинкой повозиться пришлось, она никак не хотела сначала в нашем деле участвовать, но я уломал). Чтобы стыдно ему стало, что он, в самом деле, романтик какой что ли. Для этой цели подрядился я к Вове Пелепецкому с визитом.

Пришел я к нему домой, в квартиру его холостяцкую, и говорю: «Живешь?». Он говорит: «Ну да, проходи, тапочки вон, в углу. Коньяку?». Не отказался я, раз такое дело. Стали мы с ним коньяк пить. И после третьей вышли на задушевный разговор.
– Надо тебе это? – спрашиваю я Вову.
– Сам не знаю, – отвечает Вова и спрашивает сам себя:
– Обалдел я совсем, что ли?
Я говорю:
– Правильно. Надо кончать любовную вашу тягомотину. Не видишь, куда она тебя тащит? К семейной жизни, не иначе, влечет.
– Повязать хочет, – ухмыляется Вова. И тут же сомневается:
– А может нет?
Тут я понял – сейчас или никогда. Хлопнул я коньяку и сказал:
– Решайся, Вольдемар. Иначе пропадешь. Ты же не один, Вова. Мы, как ты понимаешь, с тобой. Есть у нас такая идея. Проверка на дорогах. Скажи ей, что ты женат. Жену мы тебе уже нашли. Нинка, если понадобится, в качестве натурального доказательства выступит. Я ее уломал. С трудом, знаешь, но она согласилась. На время только… ради закрепления постановочного эффекта. Пройдешься с ней под окнами музейного теремка. Разок. Как тебе такой выход?

Вова плечами дернул и молча согласился. Так это хорошо, что молча. Решился, значит, мерзавец. Не знаю, не видел лично, как там у них это объяснение последнее сложилось. Как прошло. Знаю только, что Нинке не пришлось в роли жены под окнами музейного теремка топтаться. Все без нее уладилось.

Валя Савушкина, значит, получила от Вовы железное признание. И уже окончательно заострилась вся, измельчала. Две недели ходила на работу с красными, как у ночной мыши, глазами: горели огнем страданий ее простодушные глаза. Потом совсем уволилась, вещички свои хилые в момент собрала, и тю-тю из нашего городка. Выходит, правы мы всем коллективом: семейной жизни она от Пелепецкого добивалась, охмурить хотела нашего ловеласа, терпением, понимаешь, взять. А иначе чего ей из города уезжать. Какая нужда? Мы к ней, если честно, даже привыкли. Если бы не ее настойчивость насчет Вовы Пелепецкого, то ради бога: живите, мадам, в нашей средней полосе, никто вас не тронет. Это надо знать.

Знала ли Валя? Эх, кто же теперь скажет. Нет больше с нами доверчивой женщины. Только ее и видели. Зато Вова Пелепецкий теперь – снова наш. Только лицо у него сделалось каким-то слишком мясистым и глаза пропали совсем… слепые как будто у него стали глаза. Ну ничего, все у нас теперь по-старому идет. А вы как хотели?