?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Любовные чужды
m_v_dmitrieva
Любовные чужды
(Короткий рассказ)

История эта не имеет отношения к любви. К любовной теме она крепко не примыкает. Но в ней есть двое. И огнетушительное наступление зимы. Вы замечали, наверное, как она наступает?

Времена года – безопасный и единственный порядок. Он преломляется на двоих. Чтобы принять эту нехитрую арифметику без раздражения – крепись, моя мама, – надо как-то исхитриться в ограничении памяти. Придется на всех каверзных промежутках остаться одному. Боги, что же вы притихли? Примите фокус, бормочет календарь, не ожидайте пошлых чудес… они всегда – над вами… откликаются внезапно и смеются. И расходятся – в тумане.

Трудно начать этот короткий рассказ, который не имеет отношения к любви. Опадает навзничь планетарий умов, будоражат, копируя злость рядовых дарвинистов, слетающие с небес любовные чужды. Что она, эта новая зима, без нас? Светлый будильник? Ангелы – счетоводы? Скомороший выпляс у легкого моста через узкую реку, который никто и не думал сжигать? А было, коротко, так.

На перроне железнодорожной станции К. охранник седьмой железнодорожной бригады Саша Хлопов курил и смотрел вдаль. Вечернее небо в желтоватом тумане разнообразило пейзаж и бередило душу охранника. Докурив сигарету, Саша Хлопов выбросил окурок, сплюнул и, сунув руки в карманы темно-синих брюк, остался стоять на перроне, тревожась от собственной пустоты и малости.

Он понимал, конечно, что стоять вот так, сунув руки в карманы темно-синих брюк, как-то глупо. Как будто ты ждешь, как чтец в филармонии, реакции зрителей на твою печальную мину. А ее нет, этой реакции, только провал в интерпретации незнакомой классики: Достоевский в английском припадке, Лев Толстой не любит свою жену.

Вечерний юмор, подаренный станции К. в ощущениях Саши Хлопова, заранее все сковал. Небо оживало и говорило, растекаясь между туч:
– Вы бывали, когда-нибудь, Саша Хлопов, на берегу стратегической реки… подплывали к новым берегам?
– Чтобы нет, – отвечал Саша Хлопов. – Так точно нет. Не бывал, не подплывал, но во сне бывают провокации: гуляю по Волге. Но очень избирательно: по берегу хожу, как по Венеции, красотой нечаянной любуюсь. Но разве я шпион? Во сне разве можно заметить?

Зрителей нет на перроне железнодорожной станции, только кошка бежит во тьме на полусогнутых лапах, волоча в зубах рваную поживу: «Дерзай, Мурка… в нашу связь не вникай». Вечером в субботу пуст перрон. Все уже приехали и уехали: сидят по домам, пьют что-то горячее, едят и разговаривают ни о чем. Саша Хлопов не верит в свою национальную идентичность.

Он, так получилось, не знает, что это такое. Ну, пляшут девки в мечтах полоумных чревовещателей, под баян, ну кричит матом начальник: «Вам чего, …, за какие?» Покричит и затихнет. У начальника, агрессивного рылом, жена седая и добрая Нина Ивановна. Во сне прижимаются к начальнику темные рыбы составов дальнего следования. Жуть.

И стал от обычного вечера Саша Хлопов, одинокий жилец путей, вязнуть и метаться. Исключительно в примерных мечтах. Он вдруг представил, что он – не стоит на месте, как прикованный, на этой идеальной платформе, слуга разнообразной толпы. Хлопов представил и господ… и себя…

И полетел… о себе подумал: будто едет он – в длинном поезде. Не проводником, а разбитным пассажиром. И красивая проводница, блондинка в сорокалетнем угаре, разносит чай и следит за порядком: «С лимоном? Сорок рублей».

И он уже присматривается к ней, чтобы влюбиться, чтобы открыть ей плохое смятение узких и обычных сердец: «А я за добавкой пришел, рискните меня рассчитать… как говорится, того самого… для того». Не того… ее не проймешь… у нее зарплата и дети… и мужа, может быть, нет, или есть, но она не сдается. Какая…
Куда обратиться в узком вагоне, стучащем по родине так, что ты снова, как в детстве, мал. Подождите… я размышляю…

Обомлеть от предчувствия ненужной встречи? Надо, может быть, напиться и представить, что ты – без возраста, без имени, без ничего. Просто едешь. Обычный, но хмельной пассажир (в молодости – не возбраняется). Но присматриваешься…

Она… сидит, чужая, в старушечьей кофте, и дышит у окна. На плечи взвалилась всему движению, но не снизошла. Она не понимает, не знает, не усекла, кто я, что я думаю сейчас… о ней…
И напивается Саша Хлопов, из каких-то пластмассовых источников, горячей жидкости в плацкартном вагоне. И возвращается в светлое и душное детство: его ли оно? или общее? Да идите…

Он хочет видеть и видит, что поезд выносит его из полутемья, из неопределенного загонного режима, обозначенного для него станцией К. раз и навсегда. Саша Хлопов натыкается на общий расклад: плацкарта всех разложила по полкам. И застывает Саша, и умывает руки. И любит наперед – неузнанную ее.

Он видит перед собой бархатный и мятый силуэт, в полумраке плацкартного вагона – в старушечьей кофте, и начинает снова: смотреть, влюбляться, понимать… она едет и пропадает куда-то (удержите же ее, оставьте).

Моя любовь, пропадающая в плацкарте, так называемая она, ускользающая от меня в молчаливый смех, лобастая дама с упрямым девичьим французским шлейфом (духи у нее, думает Саша Хлопов, канкан в начале века, я не смогу – я напился -- преодолеть эту революцию в нотах). И вагон спит. А они – нет.

Нет, не затмит его незнакомую любовь проводница, возникая в момент сочетания бдительности с совершенством: «Вы на каком месте едете?»

Не спит его пассажирка, гордыня всякой надрывной души, размятая путешествием. Притихла свобода на баррикадах. Гордая, по всему видать: шею держит, подбив под нее подушку, и смеется заранее над тобой.Над собой: «Красивая… закурить не будет?»
Она молчит. А Саша Хлопов садится рядом и дышит, икая перегаром, подъезжая часами к столице.
Так и сидят.