m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Зачет

Зачет

У Пети Косолапова выросли усы. Не слишком густые, но вполне заметные. И он их – впервые в жизни – не сбрил.
– Какие-то глупые они у тебя, – сказала его подруга Наташа.
И Петя с ней навсегда расстался. Неделю, конечно, помучился. Ему нравилась Наташа: когда она снимала туфли, она терялась и была мягкой. Одно время Косолапов – не без восхищения – держался за метафору, которую сам придумал: туфли для женщины – это как нож для пьяного рыбака, всегда готового к неожиданностям, но главное – не нож, а предчувствие страсти. Довольно скоро к метафоре он привык и держаться за нее перестал. Он понял – как-то нечаянно уловил – рецепт своей тревоги: в жизни часто встречаются одинаковые моменты и думать о них метафорами не следует, это вредно для свободы ума. Скучать Петя не умел и не хотел. Чувствуя в себе отвагу портовых злачных мест, он любил мечтать о безбрежной воде.

После расставания с Наташей Петя, студент второго курса исторического факультета, стал чаще бывать в университете. К пыльным знаниям Косолапов не тянулся. Второй год он боялся зачетов, как-то их сдавал, и снова боялся. Он всерьез хотел бросить университет ради настоящей жизни, чтобы завербоваться на промысловое судно, чтобы холодными руками держаться за канаты, чтобы океан бушевал и сердце пело от тяжелой мужской работы. «Матросы мне пели про остров, где растет голубой тюльпан…». Но мать… Косолапов жалел свою мать, она никогда не мечтала о безбрежном. Значит, быть ему здесь, на суше. Пока.

Павел Оттомарович Гучемаров, преподаватель новой и новейшей истории, встретив Петю в университетском коридоре, сказал:
– Вы, я смотрю, при усах у нас теперь?
– Здравствуйте, Павел Оттомарович, – откликнулся Петя и покраснел.
Гучемаров, человек не злой, но принципиальный, заверил Петю:
– Зачет я вам за красивые усы не поставлю. Намотайте, если обзавелись, теперь уже на ус…
Косолапову захотелось сказать Павлу Оттомаровичу что-нибудь дерзкое. Он покраснел еще больше. Гучемаров, сказочно улыбаясь, мурлыкнул тихо:
– А я вот, знаете, давно уже бородат. И ничего… справляюсь как-то…

В университетском сквере Петя увидел Самохина и Вандалова. Оба его поджидали. Самохин учился на филологическом факультете, Вандалов, зарабатывая на жизнь торговлей подержанными ноутбуками, получал образование заочно, сразу на двух факультетах – на философском и на филологическом.
Вандалов, дружески тыкая кулаком в Петину грудь, восхитился:
– Завел щетинку, бес? Он же бес, вылитый…
Самохин, широкий лицом и слегка косоглазый, согласился:
– Похож. Как долго, мой демонический брат, мы ждали твоих усов. Устроим инвокацию в пивной?

Косолапов не хотел идти в пивную, так как знал наперед весь сценарий: сейчас они туда придут, будут пить пиво – с водкой, потому что в сумке Вандалова, ясно же, уже лежит, закупленная в дешевом магазине, дешевая бутылка. А после будет поиск приятных дам, который не предвещает – известно же – ничего хорошего. Все закончится мордобоем с какими-нибудь тяжелыми на подъем сорокалетними пессимистами. Женщины исчезнут, синяки наверняка будут, и останутся, а завтра… сдавать зачет Гучемарову. Вспомнив об унижении «красивыми усами», которое теперь навсегда поселилось в коридоре университета, Петя решил, что у него есть план получше. Он предложил:
– А если к Желудевой? У нее сегодня можно. У нее вчера был генезис форм и групповое выделение культурного характера. Пива купим, она обрадуется.
– Какой самонадеянный жонглер, – сказал Самохин.

Петя знал, что иронией робкий Самохин закрывался от мира. Наверное, потому, что с женщинами ему не везло. Он полгода назад внезапно (как-то слишком скоро) женился на медсестре. Крупная женщина, старше его на три года. Расписались тихо – в отсутствие денег и благословения родителей. Ясное дело, все сразу пошло наперекосяк. В первую брачную ночь, напившись, Самохин зачем-то читал медсестре свою курсовую об угасающей божественной роли народных шутов. Цитировал Аристофана. Медсестра приуныла, но разводиться не захотела. Месяц она, оставаясь кроткой и пленительно наивной, терпела рассказы об уличном театре, а потом сама превратилась в балаганную ведьму. Однажды Самохин услышал, как жена, глотая гневливые слезы, говорила кому-то в телефонную трубку: «Я его, козла, еще угоняю на жвачку». Он почему-то от нее не уходил. Сам, видимо, толком не знал, почему. Косолапов спросил однажды, Самохин ответил: «Ну, конец всегда печален, а вдруг она меня любит? Я – жрец, она – торговка. Но в ней меня не достает. Я эту недостаточность в ней люблю». Тогда Косолапову показалось, что его терпеливый друг всех переживет. И тем, возможно, утешится.

Вандалов одобрил идею Косолапова – пойти не в пивную, а к Желудевой. Он ликовал:
– Бесовский ты, наш Косолапчик, усы тебе даже слишком к лицу, пошли к Желудевой, бегом…
– Еще прикупим? – спросил Самохин у Вандалова.
– А то, – откликнулся тот. – Скинемся, двойники блудливого царя, по мелочи на бутерброды…
– Скумбрии возьмем, – уточнил Косолапов.

У Желудевой они пили, ели и спорили о вознесении Христа. Самохин требовал от Желудевой мыслительной покорности:
– Женщины не могут рассуждать о боге, это им не идет. Чехов говорил, что из-за вас мельчает религия, как Волга от песку.
– Чеховым прикрываешься? – спрашивала его Желудева.
– Не обижай Самохина, он нас всех переживет, – шутил Петя Косолапов.
Роль души компании ему не нравилась, она ему мешала. Косолапов не чувствовал, а знал: он только старательно повторяет чьи-то слова – за тем, кто их ему диктует.
Вандалов слишком много выпил. В споре о вознесении он давно не участвовал, но не молчал.
– Во плоти, значит, на небо? Смерти нет, есть конфликт вечного и бренного. Переселение душ, вечная жизнь? Сколько хочешь… – говорил он сам себе.
Часа в четыре утра споры затихли – Желудева отравилась копченой скумбрией. Выйдя из ванной, она млечной девой проплыла в спальню. Оттуда она спросила:
– Кто из вас самый жестокий?
– Я, – отозвался Вандалов.
Желудева засмеялась и, ухнув от боли, попросила:
– Разбуди меня в половине седьмого. И кота покорми. В холодильнике – банка.
Рассвет наступал победителем… и никто не был ему благодарен. Вандалов, Самохин и Косолапов устали и стеснялись самих себя.

Вандалов сказал:
– Я спать не буду.
После чего заперся на кухне. Получив в собеседники Мимиямба, кота Желудевой, Вандалов спросил кота:
– Ну как ты тут?
Мимиямб не жаловался.
– А ты кто? – спросил Мимиямб у Вандалова.
– Разрешите зачитать вам мое сочинение. Названия оно не имеет, но по смыслу – ода реализму, – сказал Вандалов.
– Какому реализму? – спросил кот.
– Вульгарному, само собой, – ответил Вандалов и погрузился в стихи.
Вынырнув из стихов, он внимательно посмотрел на кота. Мимиямб тоже смотрел на Вандалова, не мигая. Кота одолевали невеселые мысли, которых он, казалось, специально не скрывал.
– Смакование фигурирует… такая получается Караганда…, – изрек, издеваясь, удивительный кот.
И Вандалов заплакал.

Самохин, отключив мобильный телефон, дремал на диване. Петя Косолапов рассказывал Самохину о том, как они будут жить, сделавшись рыбаками.
Дремавший Самохин подавал реплики:
– Я плавать не умею.
– Будешь тонуть – спасу, – пообещал Косолапов.
– Осла спасает осел, – хмыкнул дремавший Самохин. – Точнее, козла. Я же, вроде, козел. Лучше я посплю.

Петя решил уйти, но прежде, вежливость требует, надо сказать об этом хозяйке квартиры. Войдя в спальню, он тихо подошел к кровати, на которой, свернувшись клубком, спала Желудева. Косолапов положил руку ей на плечо, сказал:
– Я ухожу, Тань, я пошел.
Желудева, вздохнув, перевернулась на спину и открыла глаза. Глядя на Косолапова сонно, она медленно подняла правую руку и, сложив пальцы в кукиш, прошептала:
– Во… вот так.
– Тань, ты чего? Я ухожу.
– Нет… – решила Желудева.
И Петя забыл про зачет. Он вспомнил про него и вообще про то, что новый день уже наступил, когда рука Желудевой снова ожила, она ползла по нему, подбираясь к лицу, и подобравшись дернула его за нос:
– Вставай, – услышал он Танин голос. – Зачет проспишь. И усы сбрей. Не идут они тебе, ты как сукин сын какой-то с ними. Может, кому-то они и нравятся, мне – нет. А если мне – нет, то значит и тебе – нет.
– Понял, – сказал Косолапов, аккуратно шаря под одеялом ногой – в поисках второго носка. Нащупав носок, Косолапов решил, что сбреет усы.

На зачет Косолапов опоздал. Поднявшись на третий этаж, он увидел, что к двери тридцать шестой аудитории зеленым скотчем приклеена записка: «Зачет! Второй курс! П. О. Гучемаров принимает в 28 ауд., спускайтесь на второй этаж». Дверь тридцать шестой аудитории была открыта.

В аудитории было душно и как-то нелепо пусто, как будто она вообще никогда не существовала. Ни для кого не была. Петя постоял у мутного окна, глядя во двор университета. В обрамлении старых оконных рам университетский двор прикинулся вечным колодцем. Между рамами лежал, поджав к брюху скрюченные лапки, мертвый шмель.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Театр продолжается

    Второй вечер в театре, я соскучилась по театру. В среду — спектакль «Вчера наступило внезапно». Сегодня получила приглашение от знакомых, снова —…

  • "Романтизм перед лицом критики" и т. д.

    Сейчас в работе над вторым томом булгаковской библиографии — несколько десятков монографий и сборников, выпущенных в 1960 — 1970-е годы. Тех, в…

  • Том Котомкин

    Меня спрашивают: вы смущаетесь? Смущаюсь. Часто. Но не всегда. Я не смущаюсь, находя себя в анекдотах. Например, про женщин, которые к пятидесяти…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments