?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Зачет
m_v_dmitrieva
Зачет

У Пети Косолапова выросли усы. Не слишком густые, но вполне заметные. И он их – впервые в жизни – не сбрил.
– Какие-то глупые они у тебя, – сказала его подруга Наташа.
И Петя с ней навсегда расстался. Неделю, конечно, помучился. Ему нравилась Наташа: когда она снимала туфли, она терялась и была мягкой. Одно время Косолапов – не без восхищения – держался за метафору, которую сам придумал: туфли для женщины – это как нож для пьяного рыбака, всегда готового к неожиданностям, но главное – не нож, а предчувствие страсти. Довольно скоро к метафоре он привык и держаться за нее перестал. Он понял – как-то нечаянно уловил – рецепт своей тревоги: в жизни часто встречаются одинаковые моменты и думать о них метафорами не следует, это вредно для свободы ума. Скучать Петя не умел и не хотел. Чувствуя в себе отвагу портовых злачных мест, он любил мечтать о безбрежной воде.

После расставания с Наташей Петя, студент второго курса исторического факультета, стал чаще бывать в университете. К пыльным знаниям Косолапов не тянулся. Второй год он боялся зачетов, как-то их сдавал, и снова боялся. Он всерьез хотел бросить университет ради настоящей жизни, чтобы завербоваться на промысловое судно, чтобы холодными руками держаться за канаты, чтобы океан бушевал и сердце пело от тяжелой мужской работы. «Матросы мне пели про остров, где растет голубой тюльпан…». Но мать… Косолапов жалел свою мать, она никогда не мечтала о безбрежном. Значит, быть ему здесь, на суше. Пока.

Павел Оттомарович Гучемаров, преподаватель новой и новейшей истории, встретив Петю в университетском коридоре, сказал:
– Вы, я смотрю, при усах у нас теперь?
– Здравствуйте, Павел Оттомарович, – откликнулся Петя и покраснел.
Гучемаров, человек не злой, но принципиальный, заверил Петю:
– Зачет я вам за красивые усы не поставлю. Намотайте, если обзавелись, теперь уже на ус…
Косолапову захотелось сказать Павлу Оттомаровичу что-нибудь дерзкое. Он покраснел еще больше. Гучемаров, сказочно улыбаясь, мурлыкнул тихо:
– А я вот, знаете, давно уже бородат. И ничего… справляюсь как-то…

В университетском сквере Петя увидел Самохина и Вандалова. Оба его поджидали. Самохин учился на филологическом факультете, Вандалов, зарабатывая на жизнь торговлей подержанными ноутбуками, получал образование заочно, сразу на двух факультетах – на философском и на филологическом.
Вандалов, дружески тыкая кулаком в Петину грудь, восхитился:
– Завел щетинку, бес? Он же бес, вылитый…
Самохин, широкий лицом и слегка косоглазый, согласился:
– Похож. Как долго, мой демонический брат, мы ждали твоих усов. Устроим инвокацию в пивной?

Косолапов не хотел идти в пивную, так как знал наперед весь сценарий: сейчас они туда придут, будут пить пиво – с водкой, потому что в сумке Вандалова, ясно же, уже лежит, закупленная в дешевом магазине, дешевая бутылка. А после будет поиск приятных дам, который не предвещает – известно же – ничего хорошего. Все закончится мордобоем с какими-нибудь тяжелыми на подъем сорокалетними пессимистами. Женщины исчезнут, синяки наверняка будут, и останутся, а завтра… сдавать зачет Гучемарову. Вспомнив об унижении «красивыми усами», которое теперь навсегда поселилось в коридоре университета, Петя решил, что у него есть план получше. Он предложил:
– А если к Желудевой? У нее сегодня можно. У нее вчера был генезис форм и групповое выделение культурного характера. Пива купим, она обрадуется.
– Какой самонадеянный жонглер, – сказал Самохин.

Петя знал, что иронией робкий Самохин закрывался от мира. Наверное, потому, что с женщинами ему не везло. Он полгода назад внезапно (как-то слишком скоро) женился на медсестре. Крупная женщина, старше его на три года. Расписались тихо – в отсутствие денег и благословения родителей. Ясное дело, все сразу пошло наперекосяк. В первую брачную ночь, напившись, Самохин зачем-то читал медсестре свою курсовую об угасающей божественной роли народных шутов. Цитировал Аристофана. Медсестра приуныла, но разводиться не захотела. Месяц она, оставаясь кроткой и пленительно наивной, терпела рассказы об уличном театре, а потом сама превратилась в балаганную ведьму. Однажды Самохин услышал, как жена, глотая гневливые слезы, говорила кому-то в телефонную трубку: «Я его, козла, еще угоняю на жвачку». Он почему-то от нее не уходил. Сам, видимо, толком не знал, почему. Косолапов спросил однажды, Самохин ответил: «Ну, конец всегда печален, а вдруг она меня любит? Я – жрец, она – торговка. Но в ней меня не достает. Я эту недостаточность в ней люблю». Тогда Косолапову показалось, что его терпеливый друг всех переживет. И тем, возможно, утешится.

Вандалов одобрил идею Косолапова – пойти не в пивную, а к Желудевой. Он ликовал:
– Бесовский ты, наш Косолапчик, усы тебе даже слишком к лицу, пошли к Желудевой, бегом…
– Еще прикупим? – спросил Самохин у Вандалова.
– А то, – откликнулся тот. – Скинемся, двойники блудливого царя, по мелочи на бутерброды…
– Скумбрии возьмем, – уточнил Косолапов.

У Желудевой они пили, ели и спорили о вознесении Христа. Самохин требовал от Желудевой мыслительной покорности:
– Женщины не могут рассуждать о боге, это им не идет. Чехов говорил, что из-за вас мельчает религия, как Волга от песку.
– Чеховым прикрываешься? – спрашивала его Желудева.
– Не обижай Самохина, он нас всех переживет, – шутил Петя Косолапов.
Роль души компании ему не нравилась, она ему мешала. Косолапов не чувствовал, а знал: он только старательно повторяет чьи-то слова – за тем, кто их ему диктует.
Вандалов слишком много выпил. В споре о вознесении он давно не участвовал, но не молчал.
– Во плоти, значит, на небо? Смерти нет, есть конфликт вечного и бренного. Переселение душ, вечная жизнь? Сколько хочешь… – говорил он сам себе.
Часа в четыре утра споры затихли – Желудева отравилась копченой скумбрией. Выйдя из ванной, она млечной девой проплыла в спальню. Оттуда она спросила:
– Кто из вас самый жестокий?
– Я, – отозвался Вандалов.
Желудева засмеялась и, ухнув от боли, попросила:
– Разбуди меня в половине седьмого. И кота покорми. В холодильнике – банка.
Рассвет наступал победителем… и никто не был ему благодарен. Вандалов, Самохин и Косолапов устали и стеснялись самих себя.

Вандалов сказал:
– Я спать не буду.
После чего заперся на кухне. Получив в собеседники Мимиямба, кота Желудевой, Вандалов спросил кота:
– Ну как ты тут?
Мимиямб не жаловался.
– А ты кто? – спросил Мимиямб у Вандалова.
– Разрешите зачитать вам мое сочинение. Названия оно не имеет, но по смыслу – ода реализму, – сказал Вандалов.
– Какому реализму? – спросил кот.
– Вульгарному, само собой, – ответил Вандалов и погрузился в стихи.
Вынырнув из стихов, он внимательно посмотрел на кота. Мимиямб тоже смотрел на Вандалова, не мигая. Кота одолевали невеселые мысли, которых он, казалось, специально не скрывал.
– Смакование фигурирует… такая получается Караганда…, – изрек, издеваясь, удивительный кот.
И Вандалов заплакал.

Самохин, отключив мобильный телефон, дремал на диване. Петя Косолапов рассказывал Самохину о том, как они будут жить, сделавшись рыбаками.
Дремавший Самохин подавал реплики:
– Я плавать не умею.
– Будешь тонуть – спасу, – пообещал Косолапов.
– Осла спасает осел, – хмыкнул дремавший Самохин. – Точнее, козла. Я же, вроде, козел. Лучше я посплю.

Петя решил уйти, но прежде, вежливость требует, надо сказать об этом хозяйке квартиры. Войдя в спальню, он тихо подошел к кровати, на которой, свернувшись клубком, спала Желудева. Косолапов положил руку ей на плечо, сказал:
– Я ухожу, Тань, я пошел.
Желудева, вздохнув, перевернулась на спину и открыла глаза. Глядя на Косолапова сонно, она медленно подняла правую руку и, сложив пальцы в кукиш, прошептала:
– Во… вот так.
– Тань, ты чего? Я ухожу.
– Нет… – решила Желудева.
И Петя забыл про зачет. Он вспомнил про него и вообще про то, что новый день уже наступил, когда рука Желудевой снова ожила, она ползла по нему, подбираясь к лицу, и подобравшись дернула его за нос:
– Вставай, – услышал он Танин голос. – Зачет проспишь. И усы сбрей. Не идут они тебе, ты как сукин сын какой-то с ними. Может, кому-то они и нравятся, мне – нет. А если мне – нет, то значит и тебе – нет.
– Понял, – сказал Косолапов, аккуратно шаря под одеялом ногой – в поисках второго носка. Нащупав носок, Косолапов решил, что сбреет усы.

На зачет Косолапов опоздал. Поднявшись на третий этаж, он увидел, что к двери тридцать шестой аудитории зеленым скотчем приклеена записка: «Зачет! Второй курс! П. О. Гучемаров принимает в 28 ауд., спускайтесь на второй этаж». Дверь тридцать шестой аудитории была открыта.

В аудитории было душно и как-то нелепо пусто, как будто она вообще никогда не существовала. Ни для кого не была. Петя постоял у мутного окна, глядя во двор университета. В обрамлении старых оконных рам университетский двор прикинулся вечным колодцем. Между рамами лежал, поджав к брюху скрюченные лапки, мертвый шмель.