?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
В прогулочном духе
m_v_dmitrieva
В прогулочном духе

Луна на хмуром небе декабря дымилась желтым. Попавший в уличную ночь, думал о желтом дыме с тоской. Он презирал эту тоску: не хотел ее замечать, а замечая – смаковал не свое, а чужое бессилие. Зыбкое пятно на небе не вернет сердцу ненависть. Хотя бы ее, обменяв на равнодушие, не заберет. Разве дурное пятно для того создается в отвлеченном небесном пейзаже? И деревья были редки в парке. И шел человек по парку один. Руки мерзли у него, но он все равно курил: одну за другой. Курил, приговаривая:
– Было вчера хорошо. Было…
Хотелось ему кого-то защищать, оберегать, утешать? Нет, если честно. Такой ерундой человек, идущий по парку, никогда не увлекался. Его занимало будущее. Проект будущего как таковой. В этом проекте всё было складно, всё стояло на своих местах, подчиняясь цели – глобальной заботе о той, которая не умела смотреть вдаль. Вперед. Она всё настаивала на времени настоящем. От этого настоя толка не будет. Будет только совместная жизнь. С ней. В заложниках – у нее. Размышлял человек – говорил вслух:
– Обстругать, надо бы… хорошо.
Он сел на скамейку и достал из кармана пустую сигаретную пачку. Смял ее и бросил в кусты. Аллея в парке менялась между синим и черным: ее изменчивость открыла человеку, сидящему на скамейке, злые картинки. Вот она, эта, которая та, раздетая (чтобы ничего!), идет между синим и черным. И мерзнет, и робеет, и стыдится. И приближается к нему. И зло повышается в нем, торжествуя:
– Дать теплое пальто? Обнять, может? Обогреть собой?
Может, он разрешит себе ее обнять, даст ей теплое пальто и уведет отсюда туда, где намечается комната для жизни: у окна – стол, а дальше… ее ладони в звездах, в сетке хитрых просечений, скрывающих три линии ее пустой судьбы. Только сначала – кто устанавливает правила игры? – она посмотрит на человека, сидящего на скамейке, удивится его безразличию и заплачет. Пусть вздрагивают ее недоразвитые плечи, пусть руки ее будут без жизни, без крови, без любви. И тогда он ее простить не сможет. Что она такое? Белое дерево в парке, несчастное растение, лишенное коры. Беззащитное и недопустимое в сердце. Она не хотела ждать, упрямилась и искала веселья, и уходила, торопясь выйти из его игры. В которой, как она считала, он был заложник. Однажды она так и сказала:
– Заложник не меняется, не просит о свободе, он прижимает все живое к земле. Жмет до конца, пока не увидит обыкновенную жизнь, отторжимую для победы. И в глазах его всплескивается скорбь недолговечного победителя. И гаснет.
А он запомнил. Вот это он запомнил. Потому что не хотел забывать. Что скажет она дальше? Что дальше скажешь? Что будешь делать, когда у тебя не останется и этих слов? Вот как он думал. И потому он не мог ее любить. Как никого не мог. Он мог идти по парку один. Мог забывать. Из своего одиночества он вызвал ее, раздетую, в парк, чтобы рассмотреть ситуацию получше: кончается ли ее тихий смех или насмешка детства еще возможна?
– А если нет? – спросил он вслух.
– Да! – откликнулся идущий на него седой алкоголик.
В глазах идущего было черным-черно, а нос и щеки были измазаны чем-то съедобным.
– Я сяду, – сказал седой и сел на скамейку.
Он пыхтел и сморкался вбок, обтирал рукой лицо. Седой алкоголик двигался от любопытства.
– Так? – спросил он одинокого человека.
– Помаленьку, – ответил тот.
– А я вот… Того… и там… во… и кругом… видел сейчас… там, – седой алкоголик махнул рукой в сторону редких деревьев, которые росли до парковых ворот стройно и назидательно.
– Я был там. Там никого, – сказал одинокий человек.
– Да там… во… я мимо иду, у нее… во… обе там… никуда не торопится… зиждется вся… изумляет, – признался седой алкоголик и стал, покачивая головой, смотреть на себя со стороны.
– Обе там? Это что у нее? Это тут или там? – спросил одинокий человек.
– Вся открытая… в прогулочном духе роза… я узнавал: берет за себя две… а я во… – сказал седой алкоголик, вывернув для наглядности карманы. – Может, ты?
– Может и я, – сказал одинокий человек.
Не попрощавшись, он пошел от старика туда, где могла стоять, не роняя себя в темноте, открытая для него, доступная роза.
И она стояла. Короткое черное платье блестело на ней соринками китайских чудес. Роза топталась на месте, высокими ногами подражая танцу облетающих с нее невидимых лепестков.
– Замерзли? – спросил ее одинокий человек.
Он подошел близко и потому заметил ее черную родинку над алой губой и желтые пятна вокруг глаз.
– Мыль сенто, нон факто, бомбинин? – на мгновение замерев, спросила роза.
– Вы прекрасны, а я – не Бомбинин. Могу им побыть… ради вас, – откликнулся одинокий человек. – Пойдем в гостиницу? – спросил он, привыкая рукой к ее талии.
Роза уже качалась в его руках... но вдруг исчезла. Одинокий человек, успев подумать: «И пахнет она нормально», неловким боком упал на асфальт. И так замер.
Когда он очнулся, в карманах его было пусто. Болел затылок, стучало горемычное сердце. Одинокий человек встал и вышел из парка. И пошел к автобусной остановке, чтобы видеть свою фигуру, освещенную фонарем.
На остановке он прижался лицом к рукам. Он не видел, но слышал тех, кто шел, веселясь, в свою полную жизнь.
– Живой, – радовался седой алкоголик.
– А то, не в смерти сила, – скрипел еще один голос.
Терлось скомканное в пакете стекло, наполненное везучей жидкостью. Вместе с добытчиками гуляла их ночная добыча.
– Туэрло, лакомте! – смеялась черная роза.
– Натаха, щас накажу… натыкаю во все… арома вера, – игриво скрипел еще один голос.
– Девка, имей от себя ему жалость. Не надо сильных эмоций… – жалел ситуацию седой алкоголик.
«Вот и познакомились», – подумал, не отнимая ладоней от лица, одинокий человек.