?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Flag Next Entry
О ней, о нас. И даже обо мне
m_v_dmitrieva
Знаю, если говорить о книжке, то только в том случае, когда можешь сказать о прочитанном что-то хорошее. Но тут – особый случай. По-моему, слишком красноречивый. Да, именно такой.
Не секрет, что многие московские издательства печатают свои тиражи в ОАО «Ульяновский Дом печати» (ОАО УДП). При ульяновской типографии есть магазинчик – для сотрудников ОАО УДП. В нем В. А., знакомый моих родителей, иногда покупает книги московских издательств и дарит моим родителям. Среди подаренных изданий оказалась книга Т. Катаевой «Отмена рабства: анти-Ахматова-2».

Вчера я эту книгу прочитала. Текст Катаевой о том, как поэт тщательно создает миф о себе и, придерживаясь правил мифологизации своей биографии, живет с оглядкой на вечность. Жестких, надо сказать, правил: в них продуманная недосказанность растравляет интерес и питает восхищение потомков. Всю эту «славную кухню» берется воссоздать автор «Отмены рабства». В книге много цитат: из Ахматовой, Гаспарова, Шаламова («секрет истины: кто дольше живет, кто кого перемемуарит»), Чуковской, Тименчика и проч. Между цитатами – выводы Т. Катаевой, не оставляющие от ахматовского величия ни крошки.

Величие ахматовской жизни, оказывается, это всего лишь недорешенный (отложенный зачем-то навсегда) половой вопрос, это обычная женская нелепая судьба, воскрешающая в «старухе», окруженной молодыми поэтами, желание нравиться и быть любимой: нелепое, ведь оно приходит тогда, когда «поздняк метаться». Тут всякое лыко – в строку, всякое, даже то, что Анна Андреевна, имея шелковый халат, не носила лифчика. И поди – докажи, что это неношение не связано с небрежностью или с пренебрежением к навещавшим ее знакомым и друзьям. Советский лифчик для женщины с больным сердцем – тяжелое и никому не нужное испытание. Но это так, мелочь. Главное в книге Катаевой – «просто физиология», «отсутствие полового партнера и разжигающий образ жизни» (в роли розжига – молодое окружение пожилой Анны Андреевны, об этом пишет автор «Отмены рабства») и, как следствие, «манерность» Ахматовой. Явленная не сама по себе, а на фоне отсутствия манерности (и вместе с нею – каких-либо манер) у Т. Катаевой – красивой женщины с чудесными темными глазами, если верить фотографиям в интернете.
В жизни автора «Отмены рабства», видимо (точно, простите, знать не хочу, мне это совсем не интересно), нет никаких иллюзий и мифов – все вовремя, все реально и сообразно инстинктам – удовлетворяемым как надо (регулярно), а не в мечтах. Однако, если всё «как надо» в жизни автора, то зачем ей ТАКАЯ Ахматова? Без лифчика, без полового партнера, но с хитроумием и с упорным продумыванием вечности? Лишенная слова. Вот этого: «Но идет… Шатается… Одна…».

Упрощение биографии, чужой – не своей, до половых ключей, тоже чужих, но звенящих почему-то в твоем кармане, вот что меня всегда удивляло в людях, видимо, счастливых и правильно живущих (раба чего? любви? слова? Да бросьте… физиологию не обманешь). И продолжает удивлять. Желание разъять чужую жизнь, низвести ее до «просто физиологии», объясняя все ею, и только. Здесь, в этом разъятии, кончается жизнь слова и начинается душный, не смиряемый порядочностью и волей, половой вопрос. Ответы на него, включая конспирологические, так и плещутся в нашей жизни: Валя спит с Колей, поэтому Валю – не обижать. Валя больше не спит с Колей, покажем Вале, что она без Коли – опавший лист… Валя теперь с Толей? Здравствуй, Валя, ты снова с нами… и так далее. И где же тут отмена рабства? В чем она? В чужих холодных или теплых постелях?

У меня была знакомая, которая не принимала у себя в доме одиноких женщин: она их боялась, так как считала (наверное, были основания), что они могут отнять у нее мужа. «Все они – такие, хотят устроить свою жизнь, а мой К. – манок для них, кандидат таких-то наук и везде хорош», – говорила она мне. Я была исключением – меня моя знакомая, не боясь, звала в гости. Я бывала в ее доме – несколько раз. Однажды пришла, а моя знакомая, выпив белого вина, вдруг спрашивает (как-то зло): «А что ты, я же вижу, ходишь так? Тебя, может, мужчины не интересуют?». Я ответила честно: «Меня не интересует К., как мужчина, совсем». После моего ответа, я это понимала, наше знакомство отлетит в прошлое, и там немедленно закончится. Так и вышло.

В моем давнем втором замужестве был случай. Женщина, которая была мне другом и у которой не было мужа, вдруг, сидя за моим столом (были за ним и другие гости, включая моих родителей), начала говорить моему тогдашнему мужу о прелестях измены. Я была молодая совсем, и я удивилась, но не тому, что измены, оказывается, бывают, а тому, что слова этой женщины не имели никакого отношения к нашей дружбе, скорее наоборот, они ее предавали. Так мне тогда казалось и теперь кажется, только теперь я знаю, что эта женщина, вмешиваясь в чужую жизнь (вызов!), защищалась (я – свободна!), отрицая взаимную привязанность мужа и жены: так не бывает, и все тут. Нет, бывает. Бывает по-всякому. И эта женщина и теперь – мой друг. А я развелась со вторым мужем. И снова вышла замуж. И третий муж, мучительно болея, недавно умер.

Недавно мне рассказали историю про знакомую мне женщину, у которой не было «половых партнеров». Сколько-то лет. Потом вдруг появился один. И она в него влюбилась. Он, вроде, тоже, но что-то не сложилось у них. Бывает. Далее, казалось бы, занавес. Ан нет. Люди – ее друзья – говорят: «Вот она сейчас наверстает. На старости лет. Не угонишься за ней». Может и наверстает, а может и нет. Но окружение, значит, участвует – держит стойку. «Разве это так интересно?» – спрашиваю я. Мнутся рассказчики. Один, наш общий приятель, говорит: «Бессонница у нее. Это от перевозбуждения. Долго одна не протянет». Я говорю: «У меня тоже – бессонница, а ты мне ее сейчас объясняешь. Может, лучше продолжим о Карамазовых? Говорящая, как известно, у них фамилия: кара – темный, маз – мазать, мазь…». Общий приятель смеется: «Ну да, а Федя, сын Достоевского, с детства любил лошадей…».
А потом мы, оставив Достоевского в покое, сошлись все же на том, что не надо пытаться пережить, пережевывая активно, чужую жизнь. Не надо ее низводить во мрак бессмыслицы, не надо ее пытать. Тем более, половым вопросом. Лучше свою мучительную жизнь чем-нибудь наполнить: да хоть внимательностью к слову, интересом к несовершенному человеку, у которого, помимо низа, есть еще и верх. Вот это, по-моему, и есть отмена рабства.