m_v_dmitrieva (m_v_dmitrieva) wrote,
m_v_dmitrieva
m_v_dmitrieva

Щипач

Щипач

Т. П.

В дороге Александр Матвеевич ничего не ел. У него была припасена кое-какая еда, она лежала в специальном мешке-термосе, сохранявшем тепло, где-то посередине тяжелой сумки, но доставать еду из сумки ему было неохота. Александр Матвеевич ехал за счастьем: он волновался. Думать он ни о чем не мог, только посвистывал тихо, почти беззвучно (губы – трубочкой, для непосвященных), глядя из окна поезда на мартовские проталины и ряды однообразных домов…

Александр Матвеевич задумал жениться. Своей избранницы он еще не видел, только переписывались и два раза говорили по телефону. Звали ее Евгения Петровна, она жила в районном центре, в своем доме с садом и дворовой собакой, которая гоняла чужих свиней. Свою фотографию Евгения Петровна хотела ему прислать, но Александр Матвеевич сказал:
– Не присылайте, мне живые люди ближе.
Евгения Петровна, конечно, спросила:
– А вдруг я вам не понравлюсь?
На это Александр Матвеевич, не задумываясь, ответил:
– По голосу – вы добрая женщина. А внешность в нашем возрасте особого значения не имеет.
– Ну хоть на дом посмотрите. Он у меня с пристройкой, два парника и навес для сушки всего: я травами лечу бессонницу, сама себе лекарь. Так и дешевле.
– Присылайте, – согласился Александр Матвеевич.

На фотографии, присланной Евгенией Петровной, он увидел яркое лето, а в нем – нелепый дом, когда-то бывший обыкновенным деревенским пятистенком, а теперь – облагороженный новой черепичной крышей и пристройкой из белого кирпича, низкой, но с крохотным окном посередине. К окну прижался солнечный свет, на яблоне сидела упитанная ворона, собака смотрела на нее с домашним азартом, а у малиновых зарослей лежал, свернувшись тревожными кольцами, садовый шланг. Присмотревшись, Александр Матвеевич разглядел воробья, клевавшего хлебную горбушку.
Горбушка лежала у собачьей миски, и он подумал: «Бросила ему жизнь…»

На станции Верхняя Оль Александр Матвеевич покинул поезд. От станции до райцентра – пять километров. Ходит автобус, но прибывший к невесте сорокадвухлетний мужчина решил пройтись пешком.
Он вез Евгении Петровне подарок – кольцо с васильковым камнем, чай в яркой упаковке, коньяк дагестанский и сборник своих стихотворений, изданный знакомым ему издателем малым тиражом. В стихах Александр Матвеевич себя выражал двулико: сборник был поделен на две части. Первая называлась «Моцарт», вторая, конечно, «Сальери». Общее название – «Памяти Мецкевича» – их объединяло. Было и посвящение – «Моему отцу».

Александр Матвеевич родился в семье так называемых технарей. Отец его, преподаватель знаменитого столичного вуза, «Евгения Онегина» знал наизусть и сочувствовал Мандельштаму. Так и говорил: «Я сочувствую Мандельштаму, но не могу ему помочь».
Мать Александра Матвеевича преподавала физику в школе. Он знал, что у матери был какой-то надлом в юности, так – общими словами – ему говорил отец. Она кого-то не полюбила, отвергла, а он, этот отвергнутый, зачем-то выбросился из окна. С тех ли пор или позже, но мать перестала жить, хотя исполняла все, отведенные ей природой, роли. Иначе как бы он родился? Как бы мать смогла ухаживать за больным отцом, когда тот, призывая на смертном одре несуществующих своих учеников, плакал и звал какую-то Люду.

Мать умерла, не вызвав вовремя скорую помощь. Александр Матвеевич в это время был далеко. После смерти отца он мать подчеркнуто не любил: за молчание, за лживость жизни, за парик, который она надевала, когда шла на работу – в школу. До последнего дня своей жизни мать работала. Умерла, как было написано в школьном некрологе (без фотографии), скоропостижно. Внезапно. Холодные были похороны. Как будто хоронили того, кто давно уже умер… и мешал, и упрямо зажился.

Александр Матвеевич, когда хоронил мать, не поскупился на антураж. Поминки – в дорогом ресторане, но пришли, в основном, только его знакомые: женщины с накрашенными лицами, в пятнистых полушубках, похожие на гарнизонных красавиц – и видом, и намеченным заранее выгодным патриотизмом, но не они. И мужчины, крепкие как желуди, с острыми шутками и темным прошлым. Жизнь родителей была прожита без него…

Вопрос, откуда и зачем он взялся и принялся жить так, как мог, не волновал Александра Матвеевича до тех пор, пока он не подошел к сорокалетнему рубежу. В этих календарных пределах его осенило любопытство, он начал спрашивать сам себя: ну что они мне не досказали? Что я не понял здесь? Что осталось для меня загадкой, что сделало меня таким?

Родители, само собой, отмалчивались. Тот свет – не этот. И Александр Матвеевич начал писать стихи, в которых он всех любил, но никого конкретно. Он хотел так выжить, чтобы и в публичном доме, как говаривал его любимец Фолкнер, быть свободным, чтобы женщины веселой профессии обращались к нему на «вы». Однако позднее его начинание, неумелое и ломкое вхождение в словесность, только расшатало его нервы. Он, между рабочими днями, стал разговаривать с Ахматовой, которая не видела в «Дубровском» настоящего Пушкина. Он говорил Ахматовой: «Врете, врете, подверстываете, намекая на себя».

Ахматову он перечитывал. Особенно «Путем всея земли». Но Пушкин был ему дороже. Идея несоразмерности – недостойности человека отмеренному ему дару, его увлекла паскудной несправедливостью формулировок. Наветы, сплетни, социальное неравенство. Он решил, что как-то наладит связь с родителями. Сначала с отцом.

Отец все-таки был ему ближе, так как он, видимо, однажды пожалел свою жену, мать Александра Матвеевича. А не она – его. Но отец не вынес вечной жалости к ней. Кто же потянет? К матери, спустя год после ее смерти, Александр Матвеевич тоже думал обратиться, но его смущала собственная жизнь: что он ей предъявит, когда письмо дойдет до этого там, где нет ни Макара, ни телят, а какие-то бредовые условия юной женщины (на том свете – все молодые), еще не родившей – от упрямого в своем желании мужчины – обреченного сына, существование которой убило в текущей жизни какого-то сумасшедшего Ленского, будь он трижды неладен.

Вот об этом несогласии с прошлым думал Александр Матвеевич, идя по дороге, ведущей к райцентру. Кто знает, может быть Евгения Петровна -- его окончательная подруга. И они будут жить всю эту скорбную жизнь, пока не проживут ее всю, без остатка.

Остаток бы прожить. Их дворовая собака будет гонять чужих свиней и есть малину с куста, и пристройка не помешает музею д` Орсе. Адье, эпоха модерна…

Он шел по пустой дороге.
– Саша, а ты откуда здесь? – спросил его тот, кто вышел ему навстречу.
– Жениться иду, – сказал Александр Матвеевич человеку, подошедшему к нему вплотную.
– А как же так? Нас не позвал? Так это, так мы… разве напрашиваемся? Мы тебя ищем, а ты – идешь, а мы – за тобой, ментов не призываем к невесте твоей, правды-матки не рубим, но сомневаемся в дружбе. Нас угнетает это сомнение. Ты негодяй, Саша? Наш? Тогда мы пьем у реки, говном не мажемся. Или мы тебя уже не совсем любим… мы не любим, а ты не можешь… – говорил человек, вышедший навстречу, хлопая руками по воздуху.
За ним вышли еще трое. И все – молодые.

***
Раскинувшись на обочине лежал Александр Матвеевич, не дойдя до райцентра – до своей, плохо обозначенной, невесты. Что она была? Счастье? Или новая беда? Никто не знает. Только этот, главный, порывшись в сумке Александра Матвеевича, сказал одному из молодых, одноглазому Коле:
– Отнеси подарки нашего декабриста несостоявшейся его вдове. Не трахать только, а передать все с миром… пусть переварит баба военную жизнь. Понял? Так и скажи ей – вор был твой жених, щипач. Виртуоз и падла. А ехал за условиями… по старости хотел у крепкой старухи на пряники присесть.
– Так да, присесть, – сказал молодой Коля, и принял сумку Александра Матвеевича.

Евгения Петровна не видела себя со стороны уже много лет, но сейчас она ждала жениха и поэтому похорошела. Тело питалось от неведомого рая и, согрешив, уходило в вечную теплоту. У нее был готов сытный обед, и она волновалась, как же это ей так повезло. Ее заочно вдруг, без предварительного просмотра телесных особенностей, в жены берут. Ее!
После смерти мужа, злобного и нелюбимого ею Павлуши, вся мужнина родня устроила ей сущий остракизм: ты – никто, Павлуша – все, а были в этой родне люди влиятельные – во всей области распластались живьем. И связи нужные – при них. Стращали женщину этими связями, но она не верила в исключительную способность зла. Она его никому не желала.

Когда Коля постучался в калитку, то никто ему не открыл. Калитка была открыта. Он вошел и увидел собаку, и яблоню, и шланг у малиновых зарослей, который лежал, свернувшись тревожными кольцами. И даже воробья Коля увидел, но не смог его в памяти удержать. Собака лаяла, Евгения Петровна, грузная женщина с васильковыми глазами, смотрела на Колю с оглашенной приветливостью. Она ждала жениха…
– Я вам принес посылку, -- сказал Коля.
– Не может быть, – сказала Евгения Петровна.
– Может, пани. Я принес, тут вам полный набор, если хотите… в дом надо войти, а во дворе – это слишком публично, – сказал Коля.
В доме Евгении Петровны Коля выудил из сумки коньяк дагестанский, чай в красивой коробке, положил на стол кольцо с васильковым камнем и сборник стихов Александра Матвеевича, а потом предложил:
– Я не особо пьющий, но за вас я бы выпил, вы, вроде как, жена ему были бы, но он не для вас жил, а так, по прихоти ехал, от усталости почковался. Вором жил – вором и помер…
– Помянем, – сказала Евгения Петровна и ушла на кухню. Там она плакала, но не знала, о ком. Коля тоже грустил, что ему досталась такая хреновая роль.

Они пили сначала водку, а потом дагестанский коньяк, и ангелы всех мастей согревали их в этом нечаянном вертепе, и Евгения Петровна, захмелев, спросила:
– Он что же, был карманником? Старушек чистил?
– Чистил всех, – сказал молодой Коля и захмелел окончательно.
Евгения Петровна постелила ему под навесом, набросав на солому старых ватных одеял. Коля сполз на ватные одеяла:
– Пойдем со мной, несчастная.
– Да кто тебе, паскуда, такое сказал? – взвилась Евгения Петровна.
Tags: Рассказ
Subscribe

  • Как без рук

    В марте сломался мой Асус-старичок. Три года вместе, буквально не расставаясь. Измотанный всякой речью, не выдержал мой друг такой круговой…

  • Наедине с домом

    Скоро начнется привычная рабочая жизнь: ежедневные поездки из Подмосковья в Москву, искания в библиотеках и архивах, встречи с друзьями. Три месяца…

  • Что говорят о тебе

    Наступило счастливое — чистое одиночество — подлинное. Наступило, а все же и нет. Снег не смягчает, увы, чужих рулад. Фундаментальная ошибка…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments