?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Две весны
m_v_dmitrieva
Две весны

В 91-м году бабушка сшила мне весеннее пальто. Не помню, откуда у бабушки в шкафу появился отрез ярко-зеленой шерстяной ткани, повторявшей суконную расцветку бильярдного стола. Пальто сшили быстро, в темном ателье поселка Удельная: я три раза была на примерке.

Силуэт пальто, в виде трапеции, нравился мне: тогда, как мне казалось, он был в моде. Это – второе и последнее пальто в моей жизни, сшитое в ателье. Первым было зимнее. Получившееся из бабушкиного, тоже зимнего, первое пальто было узким и тяжелым. А второе – просторное и легкое. Но и первое я любила: оно скроилось из бабушкиной заботы обо мне. Не напутственной: вырастешь – поймешь, а здешней, ежедневной и самой для меня удивительной, поскольку в моей жизни она редко встречалась.
К зеленому пальто я купила туфли. Даже не туфли, а туфли-ботинки, с уклоном в фокстротный мужской стиль. Стриглась я тогда коротко, совсем. Мне нравилось, когда соседка говорила, глядя на меня: «Как ты на бабушку похожа». Бабушке тоже, само собой, было приятно. Она соглашалась: «Что-то есть».

Жили мы с бабушкой вдвоем. В подмосковном поселке. В той самой квартире, в которой я и сейчас живу. Утром я уезжала на работу в Москву, вечером – возвращалась. В день зарплаты я покупала бабушке кофе, сыр-рокфор и шоколадных конфет «Золотые купола». Себе, почти каждый день, – книги. Читала я много, книжные магазины в начале 90-х были раем для таких, как я: особенно я любила букинистические отделы – вытянешь Набокова или сборник поэтов хайкай и счастливый пот прошибает тебя мгновенно. Где-то в районе Полянки работала знаменитая книжная лавка, в обеденный перерыв мы ходили туда с приятельницей.
Таким, исключительно книжным, был тогда мой плывущий мир. Я собирала свою библиотеку почти заново: все книги, накопленные с детства, я оставила у родителей, приехав к бабушке с одним рыжим чемоданом. Бабушка почему-то называла его школьным.

Жили мы с бабушкой на ее пенсию ветерана труда. Бедность не чувствовалась, но проступала в одежде. Зимой я ходила на работу в клетчатом сарафане, длинном, почти в пол, его тоже сшила бабушка. А для весны у меня была светло-коричневая юбка чуть выше колен, в складку. Складки я каждый вечер отпаривала через марлю: чтобы они не расходились.
Когда весна 92-го года разошлась в апрельском тепле, я надела зеленое пальто и фокстротные ботинки. Посмотрела на себя в зеркало (оно до сих пор стоит в нашем узком коридоре) и занервничала: я не привыкла быть яркой и модной, а тут вдруг вырядилась. Что-то наивное было в этой весенней революции стиля. Новое пальто казалось мне слишком зеленым, слишком остервенелым в цвете, ботинки жали. Даже уксус не помог. Вечером бабушка посоветовала мне разносить «эти узкие туфли» («зачем же ты их купила, лапа у тебя широкая»), смочив их внутри уксусом. Утром слабый запах уксуса меня рассмешил: чего не сделаешь ради весны.

Весь день я работала с ощущением предрешенности взаимного тепла – я читала газеты и толстые журналы. В мои рабочие обязанности входило ежедневное пополнение каталога справочного отдела детской библиотеки. Рабочий день кончился на статье о «Скупом рыцаре» Пушкина.

Выйдя из библиотеки, я решила зайти в магазин и купить курицу, чтобы жареной курицей отпраздновать мою первую весну в зеленом пальто. В Москве только что прошла гроза. Дождь почти утих, однако я, заботясь о новой одежде, встала под прозрачным козырьком троллейбусной остановки. И дождь снова набрал силу. Какой-то человек тоже прыгнул под козырек. Он сказал:
– А вас как зовут?
Я назвала свое имя, а он назвал свое, но я его не помню. По-моему, Юра. Давно это было.
Юра, наверное, не был маньяком, но что-то его мучило: поверхностное лицо прищуривалось высокомерно, а глаза блестели слишком пусто, как будто он куда-то летел и никак не мог остановиться. Вот так, в коротком промежутке, стесняясь обычных правил и соблюдая их неукоснительно, он мог задержаться, но ненадолго. Привычка – исчезать всегда… испаряться быстро и не иметь имени – была им самим.
– Я хочу вас проводить, – сказал Юра.
– Мне курицу надо купить, потом я еду домой, – сказала я.
– Я стихов женщинам не читаю, но для тебя могу… – пообещал Юра.
Дождь кончился. Юра шел рядом со мной и читал мне стихи Маяковского:
Ты одна мне
ростом вровень,
стань же рядом,
с бровью брови,
дай
про этот
важный вечер
рассказать
по-человечьи.
– Чьи? – спросил он меня и, не дожидаясь ответа, растянул:
– Ма-я-ко-вс-ко-го… Знаете такого?
– Да, но не всё… не всё помню, – призналась я.
Меня не покидала мысль, что этот человек сейчас – не на своем месте. Наверное, он сам об этом догадывался. Он взялся меня презирать.
– Ну, – сказал Юра, – что еще мы забыли? А не проще ли признаться: не знаю стихов великого поэта. Не знаю, так и сказать, а то – «не все, не помню». Женщинам не надо себя усложнять…
Мы зашли в магазин. Я купила курицу, положила ее в пакет и подумала: а куда бы убежать? Хорошо бы сейчас щелкнуть пальцами и оказаться сразу дома – чтобы не было рядом этого человека, которого так раздирает собственная изнанка.
– У меня вопрос: далеко мы идем? – спросил меня Юра.
А шли мы к метро. Я ответила, что мне надо на Казанский вокзал, а оттуда – электричкой – я поеду домой. Юра задумался, он что-то быстро складывал и отнимал – в уме: видимо, он решал, достаточен ли его стихотворный запас. Моя география ему не нравилась (своей у него, я уверена, не было). Цитаты из Маяковского, заученные Юрой, ее не перекрывали. Но он не хотел сдаваться. Шепотом он прокричал:
– Девушка с курицей… ты согласна?
Я ничего не успела ответить, так как Юра меня поцеловал. Я мало читала Стефана Цвейга, как-то не увлекали меня ни тогда, ни сейчас повороты его песчаной прозы, но один рассказ – «Амок» – я к тому времени прочла. Я подумала: надо же как, сознание меня покинуло в весенних сумерках, и обезумев, я разрушаю собственные границы. Целуюсь с человеком, которого нет – он не существует для меня, как и я – для него. Двое слепых едут вечером в московском метро.
В вагон электрички мы вошли вместе. Терпение Юры иссякло, он потребовал:
– Да закрой ты глаза.
Мне хотелось их закрыть, но я повела себя так, как и полагается в таких случаях – расчетливо. Я сказала:
– Я живу вдвоем с бабушкой.
– Сколько комнат? – спросил Юра, опадая на спинку вагонной скамьи.
– Две.
– Так у тебя – своя?
– Нет, – сказала я.
И тут Юра затрясся, как будто смеялся, но это был не смех, это было простое отпущение собственной тревоги – концентрации больше нет, она теперь не нужна. Лишившись нервных помех, лицо у Юры превратилось в бледно-розовое пятно.
– Увидимся завтра, – крикнул он и выскочил из вагона.

***

Завтра – это никогда. Не запомнив даже имени этого человека, я еще долго с каким-то тихим ужасом прислушивалась к себе: что же я могу?
Курицу мы с бабушкой положили в морозильник. А в субботу у нас был пир. К нам пришла соседка. Мы пили чай с яблочным пирогом, в квартире пахло корицей. Соседка сказала: «Какие мягкие у вас корочки получаются. У меня – всегда жесткие, не укусишь».

Вторая весна была не моя. В конце 90-х я училась в университете. Один из семинаров у нас вел приглашенный преподаватель Н. Н., человек, как мне тогда казалось, пожилой и чересчур высокомерный. Н. Н. любил студенческие компании и девушек, но при этом был несколько трусоват. Он боялся не своей жены, а гнева начальства, которое, подчиняясь перепадам собственного настроения, не всегда одобрительно смотрело на посиделки в лаборантской. Меня Н. Н. считал той, которая умеет держать язык за зубами. Или это мне кажется сейчас. Наверное, я как-то случайно попадала в его откровенность. Так получилось и в ту весну, холодную, с налипшим к университетским ступеням грязным снегом.

Н. Н. пришел в университет в новом кожаном пальто бежевого цвета, и в новых – в тон пальто – кожаных перчатках. Воротник у пальто был поднят, шляпы на Н. Н. не было, но она просилась к образу. И поэтому как будто тоже была. Я увидела его в фойе, у зеркала. Мы поздоровались. Я сказала:
– Ого.
– Жена у меня зубы вставляет, и ремонт в квартире, – сообщил Н. Н.
– Жизнь полным ходом, – сказала я.
Н. Н. смотрел куда-то мимо меня:
– Где же весна? Пальто есть. Весны нет. Еще одну весну, получается, у меня снова украли.
Я усмехнулась. Н. Н. сказал:
– Смешно.
К нам подошла моя сокурсница, мы продолжили разговор втроем.
Конечно, я повела себя бестактно и сразу это поняла, как только увидела в глазах Н. Н. растерянность. Усмехнувшись, я обидела его, нечаянно и потому, видимо, особенно больно. Он же видел себя со стороны: в новом пальто и новых перчатках, с ключами от лаборантской, сделанными им втайне, но слишком явно. Такая обида не стирается, она остается навсегда. И прощения она, увы, не принимает.
Той весной, несколько раз совпав в маршруте, мы с Н. Н. шли до метро вместе. Н. Н. переживал – начальству кто-то донес, что он владеет ключами от лаборантской.
– Меня они не выгонят. Нет, не выгонят, – повторял он.
А снег все не таял.