January 21st, 2012

Моя бабушка никогда не плакала

Мою бабушку, она работала на авиаремонтном заводе начальником цеха, пьяные рабочие хотели убить топором. За что, точно не помню: то ли за излишнюю требовательность, то ли за то, что она – «баба», посягнувшая на мужское плакатное геройство – сильная тетя Паша. Помню только интонацию бабушкиного рассказа про неудавшееся убийство – спокойную. И мне, восьмилетней, смешно и страшно: мою красивую бабушку какие-то пьяные неудачники хотели убить топором. Конечно, у них ничего не получилось. Потому что моя бабушка - кавалер ордена Трудового Красного знамени, а они кто? – Ханыги.
Моя бабушка никогда не плакала. Поэтому, когда умерла на 81-м году жизни, лежала в гробу такая растерянная. У нее была такая хитрая вера, что Бога якобы нет.
У моей бабушки, всю жизнь прятавшей не только сомнение, но даже его тени, свои счеты с вечностью. И Бог где-то рядом с ней.

Жердочка и планка

Когда щегол в воздушной сдобе
Вдруг затрясется, сердцевит, --
Ученый плащик перчит злоба,
А чепчик -- черным красовит.

Клевещет жердочка и планка,
Клевещет клетка сотней спиц,
И все на свете наизнанку,
И есть лесная Саламанка
Для непослушных умных птиц!


Декабрь (после 8-го) 1936

Альбом моей бабушки

У меня было обыкновенное детство. Счастливое. И это счастье зависело от моей бабушки, Прасковьи Андреевны Кисиль. Все безтревожное -- от запаха кофе до чтения вслух «Больших надежд» Диккенса – получалось от нее.

Когда я родилась, бабушка уже не работала. Пенсионеркой в поселке Быково она была знаменитой: люди ее уважали. Бабушка жила бедно, но чисто. В доме был порядок: каждую неделю в большом синем баке на кухне кипятилось белое постельное белье. Для хруста его крахмалили, для снежного оттенка – добавляли синьку. У бабушки была перина. Всякий раз, когда я на лето приезжала в Быково, меня уже ждали: перина и немецкое пуховое одеяло, заправленное в хрустящий белый пододеяльник. «Будешь спать, как херувим», -- говорила бабушка. И я спала именно так. Утром меня будил запах сваренного «в джезве» кофе и крепких папирос «Беломор». (Бабушка курила только «явские» папиросы. Был еще «Беломор» фабрики «Дукат», с «едким табаком» -- «дрянь»). Бабушка уже сходила на рынок, купила мне ягод, немного. Они ждут меня, мытые, на блюдце.

После завтрака, бабушка обычно раскладывает пасьянс или читает «Роман-газету». Я прошу разрешения посмотреть фотографии (эта вежливость -- в первый день каникул, потом, быстро привыкнув, я любопытствую уже по-хозяйски, без бабушкиного разрешения). Фотоальбомов у бабушки несколько и еще пакеты с фотографиями, но один альбом, в плюшевом бордовом переплете, особенно меня привлекает. Там бабушкины фотографии, она на них молодая, у каждой фотографии – история. Много фотографий, целая жизнь. С плюшевым альбомом не могли соревноваться даже тайны шкатулки, полной всяких пуговиц: больших, маленьких, матовых и блестящих. Плюшевый альбом в комнатных интересах моего детства всегда был на первом месте. Он и сейчас со мной.

На одной фотографии, точнее – на ее левой половине (правая половина аккуратно отрезана), бабушка в белой форме курсанта 2-го авиационного техникума ГВФ. Красавица с веточкой в руке. Под фотографией подпись «1935. Быково». Бабушка улыбается кому-то. Я спрашиваю, кому? Отвечает, этот кто-то – Николай, ее первый муж. Он же, когда расставались, и отрезал себя от бабушки. Уже в семилетнем возрасте я была уверена, что первый муж, во-первых, дурак, а во-вторых, несчастный человек: зачем-то ножницами мелочно испортивший память. Став постарше, я продолжала расспрашивать бабушку: выяснилось, что Николай действительно не имел ничего общего с сочетанием «порядочный человек». Когда Паша Кисиль потеряла в Раменском роддоме (в роддоме было очень холодно, а декретный отпуск в те времена давали трехдневный) их общего ребенка, он ее «даже не встретил».

Эту фотографию с веточкой сделал профессиональный фотограф, когда Паша и Николай гуляли у поселкового пруда. Они – уже не курсанты Харьковского авиатехникума, но в тогдашней бедности парадная и не очень форма, сшитая за государственный счет, выручала. «Понимаешь, Маруся, носить-то было нечего», -- комментирует свою молодость бабушка. Еще она говорит, что потом снимок попал в журнал «Америка», им проиллюстрировали радостную жизнь советской молодежи.

В 1986 году в издательстве «Детская литература» вышла книжка «Ленинградский каталог» Даниила Гранина. Она – о старых советских вещах. Об ушедших приметах ленинградского быта 30-х годов: о керосинках, керогазах, арифмометрах. О тележках мороженщика, «о грустных напевах шарманщика» и ситцах «Пионеры» и «Коллективизация». На титульном листе «Ленинградского каталога» я увидела знакомую фотографию – целую: с правой половиной, отсутствующей в домашнем плюшевом альбоме. На ней, тоже -- весь в белом, смотрит на бабушку безмятежный красавец Николай.

Другая фотография -- Прасковья Кисиль с дочерьми, старшей Татьяной и младшей Зинаидой (справа), моей мамой. Снимок сделан в 1955 году, в коммунальной квартире поселка Удельная, в которой бабушка и ее дочери занимали, по-моему, десятиметровую комнату. Тетка и мама в одинаковых рубашках, одинаково ушастые, но уже разнохарактерные. Тетка успела родиться до войны, а мама – нет, она родилась в эвакуации, в Тюмени. Родившись слабой, мама была обречена военными обстоятельствами на младенческую смерть. Бабушка выменяла «у летчиков» хлебные карточки на удивительный пенициллин. Бабушка и пенициллин спасли мамину жизнь. Тетка училась в основном хорошо, а мама – плохо, поэтому у мамы было два дневника – один настоящий, а другой – для бабушки, чтобы ее не расстраивать. «Много читает, но без разбора и поверхностно» -- написано в маминой школьной характеристике, чернилами на вырванном из школьной тетрадки листе. Начало школьной характеристики ученицы 7 «А» класса Удельненской средней школы № 2 сокрушает немедленно: «Семья состоит из трех человек, мать работает, сестра учится в 9 классе, отец с ними не живет». Суконно-бабским «отец с ними не живет» открывается список прегрешений девочки перед советской школой.

 В седьмом классе младшую дочь товарища Кисиль оставили на второй год. Спустя несколько лет, когда мама поступила в ГИТИС, бабушка, на всплывавший, при встречах на улице, вопрос школьных учителей: «На каком же заводе работает Зина?», отвечала: «Зина – студентка ГИТИСа».

Третья фотография – бабушкин портрет в профиль: начальник цеха авиарембазы № 402 ГВФ Прасковья Андреевна Кисиль отдыхает в Геленджике в 1957 году.









Красный Робин

Нашла в кладовке свою детскую поделку. Пока родители служили в театре, я придумывала себе занятия. Например, рисовала. На крышках от посылочных ящиков, на каких-то белых тряпках. Робина, нашего домашнего собаку-хулигана, я нарисовала на белом куске хлопковой ткани, сама изобрела из картона подрамник и смастерила рамку из светлой соломки, которую выдернула из старых соломенных же занавесок, закрывавших в нашей квартире те части дверей, где полагалось быть стеклам. Светлую соломку я покрасила черной краской. Робина я поместила в обстановку цирка, цветного сна. Пес, хоть и переливается теплыми оттенками, сидит на стуле грустный, тонкий поводок уходит куда-то за пределы картинки. Такой же грустный -- попугай. У моего отца был альбом художника-примитивиста Ивана Генералича. Я любила его рассматривать. Генералич слегка повлиял на мою картинку.



Черно-белый Робин. Настоящий. Семейный баловень. Любитель мстить за одиночество порчей обуви и

воровать из сахарницы даже сахар-песок.