August 26th, 2012

Пока мы ехали в электричке

Осень наступила. Теплая, с вороньими подскоками, с душистым перцем и легкой простудой, согретой отваром "Три листа".  Первый лист  малиновый, второй смородиновый, третий мятный.  Рюмка водки тоже возможна, но в суровой последовательности: до "Трех листов", а не после.

Вчера встретила Вовку. Поезд пришел на Казанский вокзал минута в минуту. Сын  нес две сумки и две катил, которые на колесиках. Я рядом летела, не касаясь вокзальной земли.  Дома из сумок начали появляться мамины гостинцы. Боюсь, не дотянут они до моего дня рождения. Земляника лесная, перетертая с сахаром. Маринованные огурцы сорта "Парижский корнишон". Варенье малиновое и янтарный мед (три банки).  Чеснок серебряный и салат из перцев, помидоров и лука. Ах ты, Боже мой.  Вовка рассказал, что он неделю постился, а потом с дедушкой служил в храме. Еще они с дедушкой крестами нательными обменялись. Вовка отдал дедушке свой, а дедушка Вовке – свой, с горы Фавор.

В Прислонихе дедушка и внук вместе красили колокольню. Смертельный номер, требующий горного снаряжения (есть такое, отец Владимир давно к нему приноровился).  Еще Вовка телевизор в деревенском доме наладил, а про огурцы маринованные сказал: "Это наши". Как там у Карякина было: гений – это нежинский огурец. В нашем случае – корнишон парижский.

Пока мы ехали в электричке Вовка пугал меня красным пиджаком, якобы купленным ему на ульяновском вещевом рынке. Я почти поверила. Да, говорю, крик с золотыми пуговицами. Вовка отвечает: "Почему с золотыми? С позолоченными".  Пиджак ему действительно купили, но нормальный, мышиного цвета. И галстук еще, в тон.

Сегодня делилась мамиными гостинцами. Старинной приятельнице отвезла чесноку и меду. И курицу. Мы ее поджарили с чесноком и съели. В обед вмешался здоровый голубь: вошел в открытое окно кухни и начал ухать по кухонным поверхностям. Выгнали его "Новой газетой".

Потом заехала к Илье. Ему привезла банку земляники с сахаром. Илье не очень сладкое можно, но иногда допустимо.

Илья сказал сегодня: "Твоему ЖЖ все-таки нужен редактор. Вот ты написала про нас, что все плакали, расставаясь, а причины не назвала. Надо было написать, что у тебя отпуск закончился. А то подумают, что мы поругались". 

Реквизит

На прошлой неделе впервые побывала в доме-музее К. С. Станиславского (Леонтьевский, 6).  Спасибо Е.Е., он, сбрив бороду и хромая, привел меня в реальную историю "Записок покойника".

Мы вошли с черного хода. В музее пахло ладаном. Хранитель, чудесная женщина, остроумная и умная при этом, два часа водила нас по особняку, разбитому после революции на безумные коммуналки. Сортир был один на три этажа.  Смешение странное: советская актуальность ночных горшков и английских умывальников (кувшин плюс тазик) срослась нелепо с декорациями бывшего благополучия – купеческого, рыцарского. И – с вечной театральностью (мебельный гарнитур, выполненный по эскизам М. Добужинского, способен увлечь в безупречные грезы, мгновенно и  наперекор).

 Жалко нет у музея каталога. Кассу делают "на иностранцах".

Иностранцы, попадая в оперную студию, ведут себя возвышенно: становятся на колени, собирают в полиэтиленовые пакеты воздух, которым когда-то дышал Станиславский.  Все экспонаты – подлинные, из той, перевернутой, жизни, включая вазу, подаренную Станиславскому Айседорой Дункан. Она стоит на платяном шкафу, в нем когда-то скрывали иконы.  Надо было помолиться – шкаф открывали. И закрывали, помолясь. Жизнь на чемоданах и внушительных сундуках смешалась с вымыслом. Дверь в коммунальную жилплощадь Станиславского выполнена в рыцарском стиле: прочное дерево, железная на нем ковка, в двери – средневековая форточка.  Зачем? – Стилистика узника. Слишком прямая метафора, увы-увы,  напрашивается сама собой.  Рядом с комнатами Станиславского – так называемая столовая, комната врача Константина Сергеевича. Фамилия врача - Шелогуров, за пенсией врач Станиславского пошел на Лубянку. В этой комнате собирались на Новый год. "Шелогуров хороший был человек".

Этажом выше – выставка, посвященная Булгакову. Я сфотографировала тайно два предмета: сделала две фотографии, думаю, они не навредят музею. На первой – лампа, реквизит.
Фото0377
Она участвовала в нескольких постановках. В частности, в спектакле "Дни Турбиных", поставленном в 1967 году Леонидом Варпаховским (оформление Давида Боровского, вторая постановка). От  первой постановки булгаковской пьесы в МХТ не сохранилось ничего: все сгорело в начале сороковых. На второй фотографии – витрина, внутри которой, на средней полке, подарки Белозерской-Булгаковой Музею МХТ: булгаковские вещи – кожаная папка, ножик для разрезания бумаги, ситечко, пуговица и книги. Кожаный футляр цвета бордо, в нем  миниатюрное издание Нового Завета в четырех миниатюрных книжках. Ниже – посмертная маска писателя.


Фото0380
Напоследок мне разрешили посидеть в кресле Станиславского. Очень неловко было в него садиться. Вспомнилось булгаковское "массовое нашествие литературных гномов".