November 9th, 2013

Дом на воде

Дом на воде

Однажды поздно вечером бабушка рассказывала внуку Васеньке сказку. Бабушка сидела на кровати и смотрела на занавеску, которую едва заметно качал ветер. К потолку темной комнаты приникла светлая полоса: дверь в соседнюю, большую, комнату была приоткрыта. В большой комнате было светло, и кто-то ходил наверху.
– Наверное, это гость, – сказал Васенька.
– Почему ты не спишь? закрывай глаза, – попросила бабушка.
– Рассказывай дальше.
Бабушкина рука погладила Васеньку по голове:
– Я уже все рассказала. Сказка кончилась: белая птица превратилась в прекрасную принцессу и в темном замке заколдованного принца все расколдовалось. В цветниках зацвели розы, в зоопарке звери встали на задние лапы, даже тигр улыбался. У него болели пятки. Заклятье злой колдуньи кончилось.
Упрямый Васенька спросил:
– Что было потом?
Бабушка загрустила. В ее воображении вдруг возник пучок свежей петрушки, купленный вчера за медную десятку:
– А потом они сажали петрушку.
Васенька спал. Бабушка поцеловала внука в светлый висок, поправила одеяло и тихо вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.
Васенька открыл глаза и подумал о бабушке шепотом:
– Пускай такая бабушка будет у меня всегда.

***
Осенью, каким-то темным утром, Васенька проснулся и увидел, что он уже так повзрослел, что дальше, кажется, некуда. За окном вода стучала по трубе. Жена Васеньки пела в ванной комнате. Заспанный Васенька постучал в дверь ванной. Жена замолчала:
– Ну?
– Когда у тебя самолет?
– Еще четыре часа.
– Не забудь альбом, а то Труницкому будет обидно, что ты его забыла.
– Не забуду. С утра – уже какой-то Труницкий, я его видела всего один раз и… лучше бы не видела.
–Люд, ты стерва, ты знаешь это?
– Поэтому ты на мне женился… Вась, отойди от двери, должно же быть у человека личное пространство? Не забуду я твой альбом.

Жена Васеньки уезжала на целый месяц. В командировку, в Германию. Хорошо быть переводчиком с немецкого, удобно. Живешь среди людей. Васенька людей не очень любил: они ему внушали чувство протеста. Люди – в ответ – считали Васеньку равнодушным человеком. Васенька работал художником на заводе «Тройка», производившем мыло для взрослых и детей. Никаких особых достоинств у Васеньки не было, хотя бывший студент художественного училища когда-то подавал большие надежды. Теперь – надежд никаких, только жена разве – очень шустрая женщина, переводчица с немецкого.
Васенька подошел к столу, на столе лежали новые книги. Он открыл альбом, предназначенный Труницкому, редкое издание – «Семья Льва Толстого». На каждой странице – фотографии начала двадцатого века. Лев Толстой в окружении семьи и все Толстые по отдельности: сам Толстой, его дети, внуки и прочие родственники. Разглядывая фотографии, Васенька заметил, что почти на всех фотографиях Лев Толстой, забубенный какой-то старикан, потертый, все время получался с закрытыми глазами. Не любил, наверное, фотографироваться. Стеснялся или из вредности.
Альбом куплен в подарок давнему приятелю, Труницкому, перебравшемуся лет пятнадцать назад в Германию. Приятель звал Васеньку с собой, но Васенька остался злопыхательствовать в Москве.
– Поздняк метаться, – сказал Васенька вслух.
Жена задышала рядом, застучала ящиками комода. От нее пахло фальшиво:
– Что это за запах, Люд? Невозможный.
– Да? А мне нравится. Это – «Бамбуковый рай». Так гель называется… для душа.
– Ты же не думаешь, что ты – бамбуковая кошка?
– Я лучше кошки. Меня, например, не надо кормить. Я умею разговаривать с немцами и носить тяжелые сумки. Твой альбом сколько весит?
– Не взвешивал.
– И не надо.
– Ты мне лучше кофе налей. Напоследок.
Жена засмеялась:
– Ай-ай-ай, какие мы грустные. Другой радовался бы, что на месяц свободен.
– Я радуюсь, только тихо.
– Да ни хрена ты не радуешься. Ты в последнее время совсем от рук отбился.
Жена вдруг разозлилась:
– Вася, где фигурка? Ты опять ее куда-то переставил? Ты понимаешь, что ты делаешь? Не трогай, сколько раз я тебя просила, не трогай мою фигурку.

Жена была очень привязана к деревянной и страшной фигурке женщины – с гигантским мешком вместо нормального живота. Ей эту фигурку привез из Африки отец, мир его праху. Она была ее талисманом.
Жена иногда переводила с немецкого книги тамошних, проживающих в Германии, просветителей, несущих людям слово о гармонии тела и духа, «гармонистов», как их называл Васенька. Когда нужно было сдавать ответственный перевод, жена шепталась с маленькой и страшной бабой, раздувшейся навсегда от переизбытка космических токов:
– Шунапа, помоги, проверь двери к солнцу. Папа, ты нас видишь оттуда?
Шунапа, деревянная баба, проверяла. Жена Васеньки верила: у Шунапы – связь с Космосом такая, что сильнее нет. Васенька ненавидел страшную фигурку:
– На нашу соседку похожа. Безобразная вещь.
– Это подарок отца. Понимаешь? Если тебя из дерева вырезать, ты еще страшнее получишься.
– Угрожаешь мне ссылкой в Африку?
– Не вернешь фигурку на место, уедешь еще дальше.
Васенька захотел примирения:
– Не кричи только. В ящике она, во втором – снизу. Да, там. Видеть ее не могу.
Жена достала африканскую фигурку из ящика:
– Прости, Шунапа, нашего Васеньку.
Погладив страшную бабу по затылку, она обняла ее ладонями, подержала так, в ладонях, вздохнула и спрятала в сумку.
Теперь почему-то занервничал Васенька. На кухне он гремел чашками, приговаривая:
– Только без меня. А вот это – без меня. Без ме-ня.

В аэропорту хорошо: самолеты садятся и взлетают, мир здесь не знает границ, а течение времени стихает в ожидании других берегов.
– Люд, ты ничего не забыла? – спросил жену Васенька.
Жена посмотрела на часы, потом вдруг удивленно посмотрела на мужа:
– Забыла. Я забыла тебе сказать, что она прислала тебе открытку. В пятницу, кажется, вынула из почтового ящика и… забыла.
Жена порылась в сумке:
– Вот. Держи.
Васенька взял открытку. На открытке – пейзаж с рекой и три слова, желтым мягким шрифтом – «Горохов. Город на Волге». На обратной стороне открытки – воздушные каракули. Васенька прочитал (вслух):
– Вася, здравствуй. Видела во сне дом на воде. Ухожу из жизни. Если сможешь, приезжай (только без жены). Люблю. Бабушка.
Жена сказала:
– Я это уже читала.
Васенька спросил:
– Где конверт?
– Конверт? По-моему, я его выбросила. Ты вчера мусор не выносил? Значит, конверт еще в мешке. Так ты что, Васенька, адрес забыл?
Объявили регистрацию пассажиров рейса Москва – Франкфурт-на-Майне. Лицо жены стало серьезным и растерянным одновременно:
– Вась, извини. Я не специально. Ты же знаешь, у меня перед отъездом – нервный срыв.
– Знаю.
Обнимая жену, Васенька вдруг подумал: «Надо же, бабушка еще жива».

Дома Васенька разложил на столе эскизы нового рекламного плаката. На плакате три белых коня, взбивая копытами снег, несли в санях гигантский кусок мыла. Избитая метафора. Поверхностная, но что же еще из мыла выжмешь? На мгновение Васенька озаботился своей карьерой. Он сказал, обратившись к стеллажу с книгами:
– Кунеядов, старый хрыч, даже и не думай. На выставке «Мир мыла» будет мой плакат. Мой!

В поезде Васенька не хотел ни с кем разговаривать. Он все время выходил из купе, чтобы еще раз посмотреть на расписание. В расписании город на Волге, Горохов, значился четвертым городом, нанизанным на предназначенный внуку железнодорожный маршрут. Время прибытия – 5.46. Долго, как долго и мучительно едет поезд. Как тяжело смотреть в окно. За окном – только ночь, иногда появляются фонари: если – дорожкой или хилой загогулиной, значит, ночь накрыла деревню. Если – мелким бисером по черноте идет круг, а в нем – еще круги и отростки, это уже не деревня, это что-то побольше. «Только… что? Зачем?», – травил себя вопросами Васенька. На верхней полке, свесив руку в наколках, торжествующую в тесноте, спал обыкновенный пассажир.

– Через пятнадцать минут подъезжаем: Горохов, – сообщила Васеньке проводница.
Васенька, поблагодарив проводницу, расплатился за чай и вышел в тамбур. Поезд, понимая свое предназначение, растянул последнюю минуту совпадения с перроном.
– Секундочку, подождите, – попросила проводница и открыла вагонную дверь.
Васенька слышал, но не видел, как поезд, уже без него, снова набирал обороты своего пути. Он не смотрел на поезд, он думал о той далекой бабушке, которая вдруг упала (открыткой) в его незначительную жизнь. Миновав здание вокзала, он спросил у таксиста:
– Командир, где здесь шестой интернат?
– Дом для престарелых? – переспросил таксист и добавил:
– Пятьсот. Без сдачи. Размена нет.
– Согласен.
Таксист с любопытством глядя на Васеньку, спросил:
– Уже устроили или нет?
– Устроили.
Таксист обрадовался:
– У нас здесь – природа, экология. Вот ругают Россию, а зря. Где ты, в какой Америке, найдешь такое место? Нету там этого ничего, что у нас… Подосиновики – во.
Тут таксист на секунду выпустил руль. Васенька кивнул. Таксист продолжил:
– У меня дочка – на хип-хоп ходит, на руках стоит, как Никулин на ногах не стоял, поет. Город у нас маленький, по… кремлевским приезжим меркам, но… все есть: и танцы, и пение, и другие кружки. Весной – цветут берега. Волга, Волга, мать родная… так в песне поется, а?
Васенька не возражал:
– Красивые места. Тихо.
– Ну вот… старикам хорошо здесь, состарюсь – сам запишусь к государству на постой. У меня жилищные условия – так, условные: сорок метров на четверых. Я, значит. Жена моя, у нее в прошлом году инфаркт был, дочка… по-английски поет…хип-хоп, талия – осиная… и дворнягус наш, Изюмка. Собака – душа. Ласковая…
Таксист улыбнулся по-детски:
– Собаки все понимают. Это не люди. Лучше. У людей – погоны…
Васенька спросил:
– А четвертый кто?
Таксист не задумываясь, ответил:
– Так это, рыбки у меня. Подводный мир. Я его тоже за человека считаю. Моя – пилит. Говорит, что… ну, не будем пересказывать, а я ей: ты не суйся, подруга, в мужское дело…
Утро нехотя вставало над городом на Волге. Таксист затормозил у широких ворот:
– Приехали.

Васенька расплатился и остался у ворот один. Ворона пронеслась над соснами, среди которых выступало деревянное строение о двух этажах, выкрашенное темно-зеленой краской. Барак. Васенька толкнул ворота, и они открылись.
Дверь барака тоже – была не заперта. «Как же это у них так», – подумал Васенька. В утреннем коридоре шумела жизнь: старик в инвалидной коляске, прижав к уху радиоприемник, двигался в неизвестном направлении. Пробежала, глянув на Васеньку осуждающе, невысокая медсестра. Васенька отчаянно думал: «За какой дверью я ее увижу? И как говорить? Слов нет никаких». И он вошел, не стучась, в первую, чуть приоткрытую, дверь.
В крохотной комнате сидели за столом две старухи. Одна говорила другой:
– Петровна, ты что же, колоду испортила? Третий раз обтрезвонила меня.
Вторая, смущенная своей победой, приговаривала:
– Аннушка, не бери ты это в голову, тебе и так – шесть алое в неделю…кубиков на тебя… у Путина не хватит…
Васенька, глядя на старух, увлеченных карточной игрой, спросил:
– Скажите, уважаемые дамы, где проживает Трубочкина Евгения Петровна?
Старухи, глядя на Васеньку, молчали.
– Сдавай, – сказала старуха Аннушка.
– На повидло ставишь? – тихо спросила Петровна.
Васенька почувствовал, что приехал поздно. Он снова задал свой вопрос, добавив:
– Я – внук.
Раздавая карты, Петровна запричитала строго:
– Как она ждала, как она тебя любила. На Новый год – посылочку тебе…
– Я не получал.
– Правильно. Здесь, знаешь как? Здесь только Ленин – человек. Глянь в окно… иди к нам ближе, не бойся, бабушки – уже не страшные. Ты их обойди.
Васенька подошел к окну. Запах фланелевой неуютной старости душил, но разве в нем дело? В окне, среди янтарных сосен, на лысом пятачке асфальта чернел, мокрый от ночного дождя, памятник. На квадрате стояла фигура в пиджаке, в правой руке фигура держала кепку. Аннушка, сосредоточившись, король, валет и туз – козырная масть, издевалась:
– Как он там? Живет и побеждает? Немецкий наш поддубовик.
Петровна нервничала:
– Вся жизнь – тары-бары. Перед Богом, в секунду любую, стою, а за окном – мумий.
Аннушка заметила:
– Мы его каждый день наблюдаем. Вся страна…
Васенька, отлипая от промокшего под дождем черного Ильича, попросил:
– Не надо. Я знаю.
В комнату въехал старик в инвалидной коляске:
– Траванули сионисты Ясира Арафата!
Старухи ополчились на въехавшего старика:
– Мы – без политики...
Старик сделал вид, что обиделся:
– Эх вы, голуби мира… мозги у вас отнялись.
Васенька спросил у въехавшего старика:
– Трубочкина где?
– Умерла, – честно ответил старик и попросил:
– Вывези меня, тонконогий, я вчера очки потерял.
Васенька вывез. В коридоре старик посмотрел на Васеньку весело:
– Да ты не печалься, не ешь свою совесть. Бабка твоя и без тебя – хорошо жила. Нечаянно померла. Местные говорят, что тромб оторвался. Еще бы, у нее свадьба намечалась, на послезавтра. Импозантная была женщина. Конечно, я это не сразу заметил. Существо мужское на соревновании стоит, поэтому – слепое. Очки – что… ничего: и с ними, и без них…
– За кого? – удивляясь, спросил внук.
Старик в инвалидной коляске, увлекшись настройкой радиоприемника, ответил не сразу – мытарил:
– За рыбака. У него в прошлом году – выставка была в музее, он это, от сердца красками подает. По мне – так мазня, но иностранцы, как всегда, со своими еврами на Русь бегут.
– Фамилию, пожалуйста, скажите.
– На допрос, что ли, меня привел? Так я на допросах – не свидетель. А ты, может быть, свидетель. Или – кто?
– Ростовский, ты почему ночную мочу не собрал? Я предупреждала: не соберешь – радио отниму, – говорила, идя навстречу старику в инвалидной коляске, молодая женщина в белом халате.

«Гордые в этом доме престарелые», – подумал Васенька. Надо к администрации обратиться. Так он, было, решил. Но – не обратился: не зря всколыхнулась чужая старость. Васенька пошел искать художника-рыбака.
Берег реки не бывает широким. Васенька спускался с холма, на котором притулился в соснах бессовестный город Горохов. Внук спускался к Волге и думал о бабушке: «Я ее ищу, или она – меня?».
Спустившись с холма к берегу реки, Васенька увидел человека, идущего по своим делам. Над человеком был раскрыт темный зонтик. Раскрывать его было незачем, так как человек был одет в водонепроницаемую ветровку и в тяжелые, ярко-синие, сапоги. Но человек охранял себя от дождя. Васенька решился:
– Скажите, будьте добры, где живет художник?
Человек вдруг все понял и, не требуя дополнений, сказал:
– Идите прямо, налево будет поворот, второй дом – хибарка такая, на ней чайка нарисована и еще звери…
Васенька нашел дом с чайкой и тремя волками. Морды волков притянулись к восходящему под самой крышей, нарисованному солнцу. Васенька постучал. Ему никто не ответил. Тогда Васенька постучал еще раз, сильнее. Снова – молчание. Он заглянул в темное окно хибарки и отшатнулся: в окне, глядя прямо на него, обозначилось чучело совы, потрепанное и с биркой на правой лапе. Бирка была яркой, а текста на ней было не разобрать.

***
В московской квартире Васеньки скопилась пыль. Он набросился на нее, не жалея себя: два дня мыл и драил – пройтись по всем закоулкам – квартиру, в которой не осталось даже его самого. Дом следовало оградить от чужих, как ему казалось, воспоминаний. На третий день, он открыл электронную почту, пришло письмо от Труницкого:
«Вася, привет! Спасибо за альбом. У тебя – чудесная жена, я завидую! Глянь, будь добр, на эту картину (см. прикрепленный файл), мне она кажется открытием. Немчуре подарок от русского наивного искусства. Посмотри, прошу тебя, на нее внимательнее, стоит ли брать? Я, признаюсь честно, в сомнении. Извини, что нагрузил. Труницкий».
Васенька открыл прикрепленный файл и посмотрел. На картине рос из воды, утверждаясь в тумане суровой доской, странный многоэтажный дом. У него, так смотри и сяк, не было русского совпадения с пейзажем. Дом на картине выходил из воды невероятным – венецианским – строением, а в окне дома, держась за туман кисейной занавески, стояла его, Васенькина, бабушка и махала кому-то рукой.