January 12th, 2014

Шука

Шука

– Сколько? – спросила женщина.
– Задаром, – ответил, посмотрев на свой темный рукав, каменный старик.
– Цены, что ли, не имеет? – упорствовала женщина.
Каменный старик, внимательно разглядывая знакомый пейзаж, маршрутка подъехала, автобус отъехал, сказал:
– Чеснок по тридцать.
– Головка?.. За одну?..
– Женщина, у вас сумка вся нараспашку, – крикнула ей вслед жена старика.
Женщина отмахнулась:
– В сумке капкан… внутри…
Продавец чеснока утешил свою жену:
– Ты в цирк сходи…

***
Женщина жила рядом с автовокзалом: ее часы с детства не имели стрелок. Каждый день она здесь бывала – бегала: то за маслом, то за готовым тестом – в магазин. Хорошее, кстати, в магазине продавали тесто: яблоки в нем дух выпускают, раскрываются, не слипаясь, долька к дольке.
Тайна вокзальная мир стережет, а женщина бежит. Не принимает ее здешний пейзаж: то ли он слишком прост, то ли у нее с головой не в порядке – седые пряди неряшливо выглядывают из-под когда-то белого, а теперь – пожелтевшего пухового платка:
– Глаза открой, бабка, а то задавишь.
В молодости она жила без адреса – берегись, обыватель. Но это забылось. Теперь адрес у нее был. Дом пятиэтажный, скверный дом у вокзала: трубы текут, в подъезде запах подвального дышла. Соседка, та, что снизу, вдова чекиста-снабженца, вопрошала:
– Что там у вас? Спать не могу.
– Ничего.
– Пол скрипит до трех ночи… ничего… проститутка тут…
– Тут? У нас возраст… ей Богу.
Вдова чекиста искала ключи, тревожно шаря в кармане:
– Над вами она... без мужа родила, за отопление, сука, не платит… зла нет... мне внука вчера привезли, а труба нагрелась, из трубы кипяток. Кипятком, что ли, ребенка варить?..
Дом пятиэтажный. Вид из окна – вокзальный. Занавес – три хилых, но высоких березы, – только бы скрыться от чужой географии.
За березами колесами крутил и пел автовокзал. Направо от берез – наивный бег трамвая. Не зная деревенских маршрутов, утробой холодной, городской, звякал трамвай, на боках – таинственный иней.
Суровая в том году случилась зима. Женщина бежала домой – в тепло, мороз торопит. Дома муж, трудный и веселый, ждет не дождется ужина:
– Что ты все мотаешься… где ходишь…

***
Стоял на вокзальном пятачке, у кустов, обнимающих пустое пространство, человек без шапки. Ветер в ноздрях остывал, кошки попрятались: не их, а синоптиков – на мыло. У человека не было шапки, обуви теплой. А дальше – посмотрите на куртку.
Куртка его – кокетливой лиловой расцветки. Шарфик дамский, весенний, торчал акриловой ботвой у затылка. Руки человек раскинул, поворачиваясь торжественно вокруг своей оси: дайте, мол, денег. На приезжих, рваный слон, жалобился. Местных не проймешь, примелькался: четвертую зиму, пьянь беспросветная, здесь замерзает. Приладился, шара туманная, к отъезжающей жизни. И так далее.
Человек в лиловой куртке (пахать бы на таких, но поздно) на слова скуп. Молодые, и те заметили:
– Никак не сломается, бля, мертвецкий гомик.

***
Женщина пробежала мимо, но обернулась: человек в лиловой куртке упал у вокзальных кустов.
Женщина попросила:
– Вставайте.
Лиловый, умирая как-то слишком намеренно, говорил:
– Стыну, сты…
Она сказала:
– Вставай и иди за мной.
Ее веселый и трудный муж видел из окна печальную картину: встает на привокзальном пятачке, сначала – на колени, а потом с колен, высокая лиловая фигура. Дрожит в морозе пьяная жизнь. Не просто дрожит, приближается, идет настырным шагом прямо сюда – к последним стенам уюта. Впереди идет женщина – его жена, платок на затылок съехал, сумка тянет женщину вбок. Муж занервничал: соседи тоже не слепые, зачем это она?
Женщина открыла дверь бедного (она эту бедность знала) подъезда:
– Входи и грейся, но не долго. Тебя отсюда все равно выгонят. Я сейчас тебе одежду принесу.
Молчал лиловый бомж, запах шел от него скверный. Сел на ступеньку, привалился к стене, застыл. Второй этаж, а за ним – третий. Женщине – на четвертый. Там ее дом, окончательный и бесповоротный.
На третьем этаже она остановилась – отдышаться. В квартире вдовы чекиста-снабженца тишина. Прильнула к дверному глазку вдова снабженца, но внук тихо сообщил:
– Баба, я носочки снял.
Отрываясь от двери, вдова нехотя отпустила подъездную жизнь. Вспоминая недавние похороны мужа, она неожиданно вздохнула:
– Как те умирают, так умирают и эти.
В квартире, которая на этаж выше, суета:
– Сапоги, помнишь, тебе зять подарил?
– С молнией на боку?
– Ну… и носки… из овечьей шерсти. Шапку заячью я тоже ему отдам. Шарф зеленый, цыганского мохера, у нас где? И пальто с подкладкой, да?
– В шкафу ищи. Что ты меня спрашиваешь, я все помнить не могу.

***
Женщина вынесла из квартиры два пакета с вещами.
Ее муж знал все наперед:
– Я тебя предупреждал и предупреждаю.
Человек в лиловой куртке спал от подъездного тепла. Женщина его разбудила:
– Слышишь? Вот пальто.
Пристрастен бедный. Забраковав темное пальто, лиловый страдалец внимательно изучил содержимое пакета:
– Сапоги эти… из моды вышли, а шапка, куда, мне не в размер. Перчатки…
– А носки? А шарф? Мороз же, замерзнешь, – подсказывала женщина.
– Мне бы цветное что-нибудь, мать. Яркое. И сто рублей… деньги есть?
Женщина дала лиловому сто рублей.
Он взял и тут же заснул.

***
В дверь стучали и звонили – одновременно. Муж сказал:
– Кто ищет, тот всегда найдет.
Она открыла дверь и услышала:
– Бомжа надо вывести отсюда, он под себя ходит, а вам нельзя объять весь вокзал.
Это говорил сосед, рентгенолог Кваснов, интеллигентный человек. Ему вчера теща прислала записку: «Глупый сидит, сложив свои руки, и съедает плоть свою».
Кваснов всю ночь не спал, думая, чем ответить теще. Утром он написал ответ: «Двоим лучше, нежели одному». Положив ответ под вазочку с конфетами, Кваснов пошел выносить мусор и наткнулся на лилового человека. Тот спал, и вокруг было мокро.
– Надо убрать его отсюда, – сказал Кваснов.
– Согласен обоюдно, – сказал муж женщины и кашлянул, сделав вид, что победил всех женщин.

***
Утром женщина пошла в магазин. Спускаясь с четвертого этажа на третий, она заметила себе самой:
– Жалко, что я не Черчилль.
Она спустилась с третьего на второй, и со второго на первый. Пусто. Лиловый ушел из подъезда. Пакет с теплыми вещами и сапоги стояли у батареи. Заячья шапка, раскинув уши, притулилась рядом с пакетом.
Яркий зимний день открыл женщине выход в город. Выйдя из подъезда, она остановилась. Женщина мысленно приникла ко всем растениям в мире. Наступила тишина.
Тишину нарушил внук покойного чекиста-снабженца. Показывая на женщину пальцем, мальчик радовался:
– Шука, шука, шука…