November 13th, 2014

Жених (Несерьезные люди)

Жених
(Несерьезные люди)

– Лицо у него – дешевое, – сказала Люся.
Положив фотографию на стол, она посмотрела на свое левое плечо.
– Свитер выцвел, ты видишь? – спросила она Ваваку.
Вавака, сорокапятилетняя Валентина Валентиновна Карпова, утешала сама себя:
– Ну и что, что дешевое, он водку пил тридцать лет – творческий работник, у тебя твой Хохлов – на кенгуру похож, а ты с ним живешь. И ничего, стерпелась у вас там всё, слюбилось как-то. А мне, значится, дорогие граждане, такой, с дешевым лицом, мужем будет.
Люся засмеялась (смех у нее – заразительный, в нем при желании все можно услышать, даже крики домовых и гудки слепого поезда):
– Может мой Хохлов и кенгуру, но у него кандидатский минимум в зачете и две книги. Последняя, «Пути и перепутья русской культуры», переведена на французский. У меня к моему Хохлову претензий нет: всем хорош, кенгуреныш мой смышленый.
– Этот тоже, может быть, смышленый, – подал голос Мишаня, старинный друг Ваваки и Люси.
Голос Мишани звучал глухо – он сидел в большом шкафу, без вызова лелея свою свободу, и делал вид, что беседы про женихов его мало волнуют. На коленях у Мишани держалась тарелка с остатками плова, прикрытая зачем-то бледно-розовым носовым платком.
– Мишаня, давай мы Ваваку переубедим, вылезай, – предложила Люся.
Мишаня – грустный от природы и, от большого жизненного опыта, совсем не темпераментный, заохал:
– Мне здесь так хорошо, я в дубленках пригрелся.
– Какой же ты после этого друг, ты предатель тогда, – сказала Люся.
– Выходи, балбес, еще виски принесу, – пообещала Вавака.
Тарелку с недоеденным пловом Мишаня оставил в шкафу. Сказав кому-то: «Посторожи», он закрыл шкаф. Спросил, щурясь от света:
– Ну что, кто виски мне обещал?
– Сначала – оценка личности по фотографии. Приглядись к этому человеку, наша Вавака хочет этого гражданина до печати в паспорте довести, – сказала Люся и снова засмеялась (гудки слепого поезда в ее смехе зазвучали резче, воображаемый поезд, похоже, неминуемо приближался).
Мишаня зачем-то включил настольную лампу. Сунув фотографию под настольную лампу, он внимательно смотрел на лицо жениха.
– Что скажешь? – спросила Люся.
– Ну что я вам, дорогие мои, могу сказать? Одним словом, не внушает мне эта физиономия никакой надежды. Безнадежный, видимо, тип. На бабу вообще похож, щеки – скисли, в глазах – никакого объема… херовый чел.
– Так и я – об этом! – обрадовалась Люся и, как молодая козочка, запрыгала по квартире.
Вавака попросила:
– Люсь, прекрати скакать. Внизу человек живет одинокий: у него горе какое-то, я его вчера в подъезде видела – лица нет, всё лицо куда-то осунулось, гордое лицо… неутешительное.
– Душевная ты, Вавака, даже соседей замечаешь, которые внизу. Я никого не вижу, кроме тех, кого люблю, – призналась Люся.
– Значит – никого. Кроме меня, – сказал Мишаня и, не выпуская из рук стакана с виски, обнял Люсю:
– От дружеских объятий – страданий не будет.
– Уйди, Мишаня, знаю я тебя: тихий ты только внешне, а сам циничный.
– Честность, старушка, давненько тебя обыграла, так что не болтай лишнего, а я себя накажу, – посоветовал Люсе Мишаня и схватил себя за ухо.
– Не надо, давай я тебя поцелую.
Люся обняла Мишаню. Точнее, уткнулась ему в плечо головой.
– Выпьем за моего жениха, – предложила Вавака. – У него такая установка была всю жизнь: с бабами – без обязательств. Мне про него говорили, что он однажды так влип, пришлось жениться. Она его потом бросила. Само собой, он запил. К нему подкатывали потом и другие бабенки. С этой… с Потапчук… согласна, поступил жестоко: она его в Германию лечиться возила, а он… что-то там… при всех… что она ему надоела, что по-хорошему не понимает.
– Да он – наш человек, – вяло заметил Мишаня и, мягко отстранив Люсю, добавил:
– Мороз крепчал, спать хочется, не могу.
Подложив себе под голову плоскую, вышитую синим бисером, подушку, он лег на ковер – у шкафа.
Люся предупредила:
– Мы без тебя выпьем, надо за жениха обязательно выпить. Смотри, Вавака, чтобы жених тебя не обидел. Нет, конечно, ты не Потапчук, у тебя редкая наследственность…
– Умна не по годам, – вставил свои пять копеек Мишаня.
Люся поклонилась Мишане:
– Спасибо друг, нашел верные слова. Однако тут, скорее всего, история не без последствий. Вавака, ты же их, козлов гремучих, знаешь…
– Валька, не тушуйся. Если что, мы тебя в обиду не дадим, – сообщил Мишаня и, засыпая, улыбнулся блаженно, по-детски.
Люся смеялась – теперь беззвучно.
Ваваке тоже было весело:
– Издеваетесь? У него между прочим контракт с английским театром. Так что, мы, возможно, год поживем в Лондоне. Люсь, там такой дом, со стеклянной лестницей на второй этаж, с камином, а над камином – стихи в рамке. Он мне фотографии показывал.
– Стихи в рамке? Чьи? – удивилась Люся и показала пальцем на Мишаню.
Тот, сложив губы бантиком, дремал на полу у шкафа.
– Нырни руками в реку, поглубже зачерпни. До срока, о, до срока в грядущее взгляни, – прошептала Вавака.
– Жених оценил стихотворную подсказку? Или это – ему пофиг? – спросила Люся.
– Змея ты какая. Дом со стихами – не его дом, это дом его друга, у друга еще два дома, а сам друг – в Америке. Стихи Одена жених знает неплохо. Если ты про это…
– Проверяла? Тогда – берем!
Вавака, чтобы не разбудить Мишаню, на цыпочках вышла из комнаты. На кухне она достала еще одну бутылку виски, но пить уже не хотелось. Что-то нехорошее завертелось вокруг – тоска заплясала мурашками в мышцах. Вавака слышала свой собственный пошлый голос, который говорил: «Он уже улетел, один. Только что сел в самолет. Привет из Лондона. Такие дела».
– Застыла? – спросила Люся Ваваку. – Зачем гипнотизируешь бутылку?
– Люсь, у меня идея. Надо сейчас спуститься с этой бутылкой к тому человеку, у которого там что-то случилось, и выпить с ним. Вот что надо сделать.
– Не поняла, – призналась Люся.
– Идем, говорю, к соседу. Так надо, не спорь.
У соседской двери Люся, глядя на испуганную Ваваку, прижимавшую к груди янтарную бутылку, сказала, давясь от смеха:
– Мать, ну ты и напудрилась, хулиганка. Надо было Мишаню разбудить.
– Не надо, и ты – тише, – прошептала Вавака и нажала кнопку дверного звонка.
Наивный звонок прозвучал громом небесным, никто не отозвался.
– Пойдем отсюда, спит твой горемыка, – сказала Люся и, будто нечаянно, опустила вниз дверную ручку.
Дверь открылась. Вавака испуганно замотала головой:
– Нет, я не пойду. А вдруг он повесился?
– Держи карман, – подбодрила ее Люся.
Она включила в коридоре свет.
– Доброй ночи, это мы, вы уж нас извините, – сказала Люся.
– Какой у вас фикус надежный, надо же, в коридоре растет, высокий какой, фикус-пикус, – смущалась Вавака.
За фикусом – в темной комнате – было пусто. Пустота была видимой и какой-то слишком самостоятельной. Без отзывчивости.
– Это потому, что нет мебели и окна без занавесок, – объяснила сама себе Вавака.
– Сосед твой, видимо, уехал, а дверь закрыть забыл, – объяснила пустоту Люся. – Все, спасение утопающих не наше дело, пошли отсюда.
Вавака удивилась:
– Карикатура какая. И этот – уехал, надо же, все разбежались.
Люся взяла у Ваваки бутылку, поставила ее на подоконник:
– Все вернутся, рано или поздно. Стихи над камином -- это плохая примета. Она означает, что, ку-ку, часы откуковали.
Вавака сказала:
– Влюбленные пропали, наверно, на века.
– Видишь. Ты же сама все видишь, ну и куда тебя несет, к какому камину? В какой Лондон? С кем? Тебя не замечают, а ты всех замечаешь. Не надо, Валя, любить людей.
– Кроме тех, кого люблю? – спросила Вавака.
Люся выругалась непечатно. В комнате вдруг стало светло.
– Девки, вы что – охренели? – удивленно глядя на Люсю, спросил сонный Мишаня. – Я проснулся, а вас нет. Вы че тут рыскаете? В чужой квартире?
– Мы тут Валькиного соседа спасаем, а он, подлец, смылся.
– Улетел, – поправила Люсю Вавака.
– Испарился, – заметил Мишаня.
Пропуская вперед Ваваку и Люсю, он выключил в комнате свет:
– Занавес, отдыхающие. Как минимум на неделю.